...Сайт  не  только  для  радиолюбителей...

www.aleksradio.msevm.com          www.aleksradio.narod.ru

Главная страница

 

Радио

(страничка для радиолюбителей)

 

Танцы

(Танцуй! И все будет!)

 

Читальный зал

(...Почитаем?)

 

Летающие модели

(...в основном змеи)

 

Музыкальная страничка

(Мои музыкальные предпочтения)

 

Лагерь

(помощь вожатым)

 

Пчелодром

(...еще одно мое хобби)

 

Полезные программки

(пригодятся для работы с материалом сайта)

 

Интересные ссылки

(ссылки на интересные интернет-ресурсы)

 

Разное

(материал, не вошедший, не в один раздел)

 

Немного обо мне

(совсем чуть-чуть)

 

Гостевая книга

(...Ваши вопросы,

предложения и благодарности)

 

Форум

(...подборка

тем для размышления)

 

Наш минифорум

(место, где обсуждаем этот сайт!)

 

Карта сайта

(...на всякий случай, чтобы не заблудиться!)

 

Читальный зал

 

 

 

Юлий Буркин

 

Вика в электрическом мире

 

(опыт компиляции из двух дневников)

часть 1

часть 2

 

 

Но кто знал, что он провод,

Пока не включили ток?

 

Борис Гребенщиков.

 

 

... - За искренний союз Моцарта и Сальери.- Постой!..

 

А.С.Пушкин.

 

 

"...а любовь часто оборачивается печалью, но становится от этого еще прекрасней, - эльф помолчал...

 

Дж.Р.Р.Толкиен

 

 

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ СОСТАВИТЕЛЯ

 

Композиция нижеследующего текста невнимательному читателю может показаться нелогичной, даже сумбурной. На самом же деле, построение повествования подчинено строгой логике, позволяющей в эффективнейшей, по возможности, полноте использовать те материалы (в большей части письменные и в меньшей - устные), владельцем которых я являюсь.

 

В качестве "пролога" я поместил устный рассказ моего старинного приятеля Андрея Летова о том, как впервые увидел он Павла Игнатьевича Годи и познакомился с ним. Далее я публикую отрывки из дневников Летова и Вики, которые передал мне сам Андрей. (Если бы и рассказ о знакомстве с Годи присутствовал в дневнике Летова, я, естественно, предпочел бы воспользоваться первоисточником, однако дневник начат им позднее, отчего мне и пришлось положиться на собственную память.)

 

Должен предупредить, что, называя рукопись Летова "дневником", я несколько отступаю от истины. На самом же деле это - хронологически не выстроенные, разрозненные текстовые наброски, скорее - "записки", нежели дневник. Опустив большую его часть, в данную публикацию я включил лишь те его фрагменты, которые имеют отношение к П.И. Годи и к драматическим событиям, в развязке которых непосредственное участие принял я сам.

 

"Дневник Вики", напротив, является "собственно дневником". Это - скрупулезно, в строгой хронологии запечатленные на бумаге события, происходившие в небогатой ими жизни девушки. Вряд ли кого-то мог бы заинтересовать этот непритязательный документ (многие девушки - от 14 до 19, примерно, лет ведут дневники), если бы не тот факт, что Вика - автор его - была одним из основных действующих лиц пресловутой драматической, если не сказать жуткой истории.

 

С одной стороны, чтобы не утомлять читателя некоторой, присущей "Дневнику Вики" монотонностью, с другой - чтобы проследить самому и дать читателю полнее ощутить, как неосознанно, но неотвратимо сближаясь, героями одной развязки неожиданно становятся изначально столь далекие друг от друга авторы "двух дневников", главы рукописей я решил давать поочередно, композиционно их переплетая.

 

Конец повествования по структуре симметричен началу: в "эпилоге" я, вновь по памяти, с уст самого Летова передаю то, что сам он уже не успел записать, а в "послесловии составителя" рассказываю о тех событиях, свидетелем и участником которых стал уже лично я.

 

Как видите, структура достаточно логична. Что же касается правдивости содержания, то я гарантирую ее лишь в послесловии. В остальных частях читатель сам волен определить степень своего доверия авторам "двух дневников".

 

P.S. Кому-то может показаться невероятным сам факт существования дневников: действительно, ведение подобного документа - занятие в наше время не слишком популярное. Но на эту предполагаемую претензию отвечу так: именно наличие дневников и прояснило для меня (хотя, считаю, и в недостаточной степени), сущность происшедшего. Именно они и стали причиной появления данного текста. Если бы я сначала ВЫБРАЛ персонажей, а уж затем выяснилось, что они еще и ведут дневники, это, пожалуй, действительно было бы невероятно. Но случилось наоборот: две эти тетрадки долго без дела болтались в моем столе, время от времени я разглядывал и перелистывал их, но лишь недавно сумел достаточно глубоко прочувствовать, скорее мистическую, нежели реальную связь, существующую между ними, окончательно выстроил для себя цепь событий, описанных в них (как бы с разных сторон) и ощутил настоятельную потребность поведать о ней широкому кругу.

 

 

 

ПРОЛОГ

 

Летов спешил, хотя и сознавал прекрасно, что спешить смысла нет. Вся эта неделя была кошмаром, и те четверть часа, которые он мог выгадать сейчас своей поспешностью, не меняли ровным счетом ничего. Но удержать себя было трудно.

 

Тот, кто дал ему адрес, говорил, что, не суля никаких гарантий, Годи берет деньги вперед. Но помогает он гораздо чаще, чем признает свое бессилие, и, зная это, люди раскошеливаются, особо не артачась. Летова гнало вперед воспоминание: остекленевшие дикие глаза, с которыми Милочка кинулась на него сегодняшним утром.

 

Теплый вечер ласкал кожу, притупляя сосущий вакуум внутри. На мосту некие придурки пытались обманом выманить рыбу на сушу. Почти все встречные - пары. Этот факт слегка расслабил Летова и навел его на досужие профессионально-языковедческие размышления. "Коллектив, - думал он, - делает человека бесполым. Это отражено и в грамматике. Вот фраза: "Шла пара - он и она", во множественном числе она превращается в полнейшую чушь: "Шли пары - они и они"... Это рассуждение в свою очередь заставило его задуматься о своем коллективе. И он еще раз убедился в верности своего тезиса. Взять ту же Милочку. Он работает с ней больше года, но всегда относился к ней как к исполнительному, "удобному в обращении" БЕСПОЛОМУ (хоть и милому) существу. И лишь неделю назад, будучи гостем на ее именинах, он понял, почему ее имя не смогло превратиться в банальное "Людочка". Он вспомнил тепло ее кожи, ощущаемое во время танца пальцами сквозь материю платья. Вспомнил мечтательный свет звезд, отраженный в саду ее глазами... Но тут же он вспомнил и продолжение - сегодняшнюю ее истерику с царапанием ногтями его щек и совершенно сумасшедшими воплями... И вновь ускорил шаг.

 

Розовый особняк. Ощущая набухающее волнение, Летов поднялся по лестнице и, увидев на двери металлическую пластину с надписью: "Павел Игнатьевич Годи, психотерапевт", не почувствовал облегчения, а напротив, разволновался еще сильнее. И позвонил.

 

Но в этот миг - миг между решением нажать на кнопку звонка и самим звонком - уместилась маленькая синяя вечность.

- Войдите, - раздался из-за двери низкий, хорошо поставленный  голос,

 

- открыто.

 

Летов повернул ручку и шагнул внутрь.

 

Годи оказался высоким худощавым пожилым мужчиной с копной длинных седых волос. В его внешности - и в этих клоунских космах, и в смуглости морщинистой кожи, а в особенности - в густоте неожиданно черных бровей - во всем ощущалась некая дешевая театральность, и Летова охватило смутное недоверие, какое он испытывал к приезжим циркачам, а из местных - к поэтам, членам разнокалиберных литобъединений. Для полной неубедительности Годи не хватало только банта на шее или колпака звездочета на голове.

 

- Не стесняйтесь, сударь, - продолжил хозяин все тем же полным дешевого пафоса голосом, - и простите за то, что не включаю в коридоре свет: этого не любит Джино. - И он погладил нечто бесформенное, но явно живое, тут только замеченное Летовым на плече хозяина. Летов пригляделся и с брезгливым чувством уяснил, что Джино - летучая мышь. И вот эта, в общем-то, тоже дешево-театральная деталь, которая, казалось бы, должна была укрепить в его душе отношение к Годи, как к водевильному прохвосту, отчего-то, напротив, неожиданно убедила Летова в подлинности сверхъестественных способностей стоящего перед ним человека. Возможно потому, что где-то он читал: летучие мыши В ПРИНЦИПЕ НЕ ПОДДАЮТСЯ дрессировке; а может быть, потому, что маленькая сморщенная рожица Джино была уж очень злобной и хитрой.

 

- Добрый вечер... - начал было Летов, но Годи взмахом ладони остановил его:

 

- Не спешите, друг мой, не спешите. О делах не говорят с порога. Если позволите, я приготовлю кофе. За чашечкой и поведаете о целях своего визита. (Позже Андрей ни разу не видел, чтобы Годи был столь любезен с посетителем и пришел к выводу, что тот с самого начала выделил его из общей массы.)

 

Не найдя возражений, Летов молча прошел в сумеречную комнату со стенами, увешанными экзотическими трофеями и в ожидании удалившегося на кухню хозяина увяз в древнем, ненормальной мягкости, кресле.

 

Годи вернулся с дымящимся подносом, расположился напротив, указательным пальцем левой руки почесал Джино под крылом и, пристально глядя Летову в глаза, произнес требующее продолжения слово: "Итак..."

 

- Я работаю в университете, - начал тот, - на кафедре общей филологии. - Годи покачал головой так, словно эта информация имела для него колоссальное значение. - У нас есть машинистка - Людмила Краснова - довольно милая женщина, живет одна с четырехлетним сыном. Мы иногда шутим друг с другом и для смеху корчим из себя влюбленных, но на самом деле отношения у нас с ней чисто дружеские. У нас с ней никогда ничего не было... и не собиралось.

 

- Кофе стынет, - внезапно сообщил, перебив его, Годи.

 

- Спасибо, - Летов взял чашечку, и, отхлебнув, продолжил: - И вот угораздило меня пойти к ней на именины. Это было четырнадцатого августа, то есть, неделю назад. Она пригласила всю кафедру. Попили, поели, потанцевали... Один раз Милочка попросила меня проводить ее в сад: захотела покурить, а чтобы на кафедре знали, что она курит - не хотела. Мы выходили с ней минут на пятнадцать. И все. Честное слово!

 

- Я пока что и не пытаюсь уличить вас во лжи.

 

- Да, простите. Мне слишком часто за последние дни приходилось доказывать... Так вот. Именины были в пятницу, а в понедельник утром Милочка подошла ко мне и говорит: "Андрюша, ты разберись со своей подругой

 

- она у тебя слишком ревнивая". Я, конечно, не понял ничего и попросил объяснить, о чем, собственно, речь. Оказывается, в воскресенье вечером Милочке позвонила какая-то женщина и пыталась завязать с ней душевный разговор на тему: "Оставьте в покое моего Андрюшу, у нас с ним серьезно, а вы - лезете..."

 

Я сначала подумал, Милочка шутит. Но она уверяла, что все так и было, и я решил, что пошутил кто-то другой - с нами обоими. Потому что ни с кем у меня ничего серьезного сейчас нет. Но Милочка мне, по-моему, не поверила.

 

А позавчера приходит - и сразу ко мне: "Твоя подруга уже достала. Истеричка какая-то. Плачет, умоляет с тобой порвать..." Тут я уже ничего не понимал. Глупая шутка неприятно затягивалась.

 

В среду и в четверг ничего подобного не повторялось. Но в пятницу Милочка влетела на кафедру с красными от бессонницы глазами, сходу подскочила ко мне и принялась хлестать по щекам. Я пытался уклониться, но она вцепилась мне в волосы. Короче, устроила настоящий скандал...

 

Неожиданно, когда прозвучало слово "скандал", встрепенулся Джино, хлопая и шурша крыльями, покинул плечо хозяина, достиг незажженной люстры, уцепился когтями за одну из ее изогнутых металлических трубок с плафоном и, в оцепенении, повис вниз головой.

 

Опасливо поглядывая на Джино, Летов продолжил свой рассказ:

 

- А после выяснилось вот что. В четверг вечером Милочке снова позвонили. На этот раз моя самозваная "подруга" уже не просила ее оставить меня и не рыдала в трубку. Вместо того она спокойно и решительно заявила: "Я жду от Андрея ребенка. Но он избегает меня и продолжает встречаться с вами А раз это так далеко у вас зашло, значит, я должна буду сделать аборт. Выходит, вы убиваете моего ребенка. Тогда и я убью вашего; вот что я решила. Мне терять нечего. А не убью, так изуродую: я ему в лицо серной кислотой плесну, у меня ее на работе много. Слава богу, вы меня не знаете, так что, когда я вас с сыном на улице подкараулю, вы и глазом моргнуть не успеете". И бросила трубку.

 

Милочка промаялась всю ночь, не успокаиваясь ни на минуту, несмотря на выпитый флакон валерьянки. Какие только картины не лезли ей в голову. В конце концов, она остановилась на мысли, что все это из-за меня, это я что-то плету своей подруге-истеричке, а сам при этом делаю вид, что вовсе ни при чем. С этой мыслью, на грани нервного срыва, она и отправилась на работу. И кинулась на меня, только увидев.

 

- А вы действительно ни при чем?

 

- Да говорю же, я и понятия не имею, кто ей звонит!

 

- Хорошо. Больше вам нечего добавить?

 

- К сожалению, есть...

 

И Летов поведал о том, как после обеда его вызвал к себе зав. кафедрой и "посоветовал" покинуть университет "по собственному желанию". Сколько он не пытался убедить шефа в том, что во всей этой истории нет не малейшей его вины, тот только "понимающе" поддакивал, а после "советовал" снова...

 

- И вы написали заявление?

 

- Пока нет. Но ничего другого мне не остается.

 

- А вы так дорожите своим местом?

 

- Место-то не ахти. Лаборант. Но мне - удобно: я готовлюсь к защите... Да и люди там до последнего времени мне нравились. Сейчас, правда, от меня как от чумного шарахаются: все ведь, наверное, как и Милочка, думают, что я, из любви к психологическому садизму, специально капаю на мозги какой-то беременной истеричке своими несуществующими сексуальными победами...

 

- А на самом деле?.. - наклонился Годи ближе к Летову, а висящий поодаль Джино резко открыл глаза и, выпучив их, тоже уставился на него.

 

Тот вспылил:

 

- Вот что. Я пришел, чтобы вы мне помогли, а не устраивали допрос. Если вы не верите, то мне тут делать нечего.

 

Джино захлопнул веки. Годи откинулся обратно на спинку кресла. И сказал, усмехнувшись:

 

- Полно, сударь, не горячитесь. Помочь я вам постараюсь. Правда, я пока еще не знаю, смогу ли я это сделать. - С этими словами он встал. - Кстати, сколько вы намерены мне заплатить?

 

Летову показалось, что вопрос поставлен несколько некорректно, да и обида еще не прошла, и ответил поэтому уклончиво и слегка вызывающе:

 

- А сколько бы вы хотели получить? И за что?

 

- Не пристало вам торговаться. - Годи с притворной сердитостью сдвинул брови. - Не будь вы типичным порождением нынешней пресной эпохи, я потребовал бы от вас удовлетворения за то лишь, что на мой вопрос вы посмели дерзко ответить вопросом...

 

Пока он высказывал все это, Летов уже вытянул из внутреннего кармана конверт с приготовленной суммой и протянул его ораторствующему. Тот моментально осекся, пересчитал деньги, удовлетворенно кивнул и, бросив: "Ждите", удалился в соседнюю комнату.

 

Андрей недоуменно смотрел ему вслед. "Чего ждать-то? - думал он, - сказал бы когда подойти - завтра или через неделю..." Но мысль эта даже не успела оформиться, как Годи вернулся в комнату и уселся обратно в кресло.

 

- Минина Вера Степановна все это устроила, - сообщил он, - известный вам преподаватель фонетики. Зла она к вам не питает, а преследует сугубо практические цели. Осенью у нее из армии приходит сын; аттестат у него слабый, да и вообще - оболтус; а поступать надо. Собирается на рабфак, а значит - надо где-то работать. Вот она и хочет пристроить его на кафедру; и присмотр будет, и шансы возрастут: через год все его будут держать за "своего" и вряд ли станут заваливать. Вот она и освобождает для него место.

 

...Летов был так ошарашен, что ушел даже не попрощавшись. Просто встал, молча проследовал в коридор, натянул кроссовки и вышел за дверь. Ошарашен он был не столько подлостью Веры Степановны (хотя и этим - тоже), сколько тем, как быстро и исчерпывающе все объяснил Годи. Откуда он вообще знает о существовании Мининой?!

 

Летов брел по ночной улице, чувствуя себя, пожалуй, еще более подавленным, чем до визита к Годи. А перед внутренним взором его стояли ехидно вытаращенные глазки летучего мыша Джино.

 

 

 

ПРИМЕЧАНИЕ СОСТАВИТЕЛЯ

 

Приведенный выше эпизод Андрей описал мне достаточно подробно. Однако между ним и тем, что запечатлено в дневнике, есть немалое белое пятно, которое Андрей не заполнил устным рассказом. Но я и без того знаю, что происходило далее и кратко вам это изложу.

 

Андрей убедился в абсолютной верности того, что сказал ему Годи. И вновь обратился к нему за помощью: как-то нужно было выходить из создавшейся тупиковой ситуации. В результате мудрого вмешательства последнего, Летов остался на кафедре. Однако содеянное Павлом Игнатьевичем так поразило его воображение, что из любопытства он стал частенько захаживать к Годи, мало-помалу становясь сначала верным его поклонником, а затем - помощником и другом. (Хотя, последнее определение, пожалуй, страдает чрезмерной эмоциональной окрашенностью.)

 

Дальнейшее повествование для удобства читателя разбито мною на три равных по объему части.

 

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

ДНЕВНИК ВИКИ. 26 ДЕКАБРЯ

 

 

Этот Новый год будет самым дебильным Новым годом в моей жизни. Надо же было мне заболеть! Все из-за Вадика с его долбаной любовью. Простояли в моем подъезде часа, наверное, четыре. Даже не целовались. Не знаю, что бы я сделала, если бы он полез. Дала бы по морде или нет? Но все равно он - придурок, а не парень. Читал свои стихи. Стихи плохие, это я почувствовала. Но все равно было приятно. Особенно от того, что почти все он сочинял специально для меня. И еще он рассказывал про своего лучшего друга, который от любви разогнался на мацаке и со всей скорости врезался в стену дома. Разбился, конечно, насмерть. Не знаю, врет Вадик или правду говорит. Больше похоже, что врет. Точнее - "фантазирует". А может быть, и нет. Не знаю. Только в подъезде было довольно холодно, и хоть я и стояла, прижавшись спиной к батарее, все-таки простыла. И вот теперь лежу на животе, как камбала. (Мама поставила банки, и спина у меня теперь будет вся в пятнах). Лежу и маюсь от безделья. Вот даже дневник взялась писать. Я уже сто лет мечтала вести дневник, но каждый раз казалось, что начинать уже поздно.

 

Пришла мама, стала снимать банки, я отвлеклась, а потом перечитала, что написала и убедилась, какая я глупая. Начала с Нового года, а кончила банками. С Новым годом вот что: наш класс уже месяц готовится шикарно его встретить - на лыжно-туристической базе в Ново-Белово (отец Верки Богатовой сделал нам коллективную путевку на пять дней). 29-го туда поедет весь класс, а вернется - 2-го января следующего года. А я телевизор буду, как дура, смотреть. С папочкой и мамочкой.

 

Главное, я чувствую: буду здорова 31-го или даже 30-го как корова (хотела написать "здорова как бык", но подумала, что про девушку так писать странно, вот и получился детсадовский стишок: "Здорова, как корова"). Но, во-первых, одну меня мама не отпустит, а во-вторых - правильно сделает, потому что добраться туда можно только на своей машине. Наших-то автобус повезет (с завода, где Веркин папа работает). Конечно, если бы я наехала на отца, он бы, может быть, и договорился, чтобы меня кто-нибудь отвез, но только я заикнулась об этом, мать сразу: "Куда ты собралась, ты же на ногах еле стоишь!.."

 

И вот лежу я на животе (то банки, то горчичники, с ума можно сойти), а мне все звонят и сочувствуют. И Вадик - козел - позвонил: "Ой, как жалко, что тебя не будет..." Молчал бы уж. Если такой влюбленный, мог бы тоже не ездить. Из солидарности. Хотела я ему это сказать, но передумала. Зато знаю теперь окончательно, какой он козел.

 

Почти весь класс звонил. Ведь у нас в классе - я, Верка и Инка - самые симпатичные девчонки, и без нас скучно, особенно парням. К тому же мы и самые "компанейские". Плохо только, что у нас с Инкой сейчас немного отношения испортились - из-за Вадика. Он мне на фиг не нужен, а она от него - без ума. А он на нее - ноль внимания. И бегает за мной. Я ей честно все это объясняю (про то, что он мне - на фиг не нужен), а она не верит и ревнует.

 

Тоже позвонила мне и давай сокрушаться, что я не еду. А я прямо слышу, как она рада: Вадик - в полном ее распоряжении. Вадика-то мне не жалко, а вот то, что она не искренне меня жалеет - обидно. Сколько лет дружили.

 

Все. Устала писать.

 

 

 

 

ИЗ ДНЕВНИКА ЛЕТОВА

 

Годи хвастлив. Порой - невыносимо. Причем, пользуется он тем, что проверить его невозможно. Во всяком случае, так мне кажется. Когда он в приподнятом расположении духа, он с удовольствием рассказывает разные небылицы. Самое обидное, что у меня нет никаких серьезных оснований утверждать, что это - действительно НЕБЫЛИЦЫ. Ведь ни разу не ловил я его не то что на лжи, на малой неточности. А так хотелось бы. Ведь почти всегда итог его рассказов - унижение, низвержение, втаптывание в грязь самых любимых вами понятий и имен. При этом, сам он словно бы к тому и не стремится, рассказ его вроде бы никого не порочит. Но потом вы почему-то просто уже не ощущаете былого благоговения по поводу подвернувшегося ему под руку очередного вашего кумира.

 

Подобное же действие "автоматической дискредитации" оказывал занятный прием, которому научил меня мой одноклассник (мы учились тогда в третьем или в четвертом) Саня по прозвищу "Кривой" (от фамилии Кривошеин). Я тогда сильно робел, выходя к доске, буквально терял дар речи, даже если и был прилично подготовлен. В результате - "стаи лебедей" (как выражался наш завуч). Так вот, Кривой посоветовал мне: "Ты перед тем, как выйти к доске, представь училку, как она в сортире на унитазе сидит, и все сразу пройдет". И что вы думаете? Метод действовал без осечек.

 

Вернемся к Годи. Однажды я взахлеб повествовал ему о достоинствах полифонического метода Достоевского (Федор Михайлович - мой хлеб насущный и моя искренняя любовь; он - тема моей незащищенной пока кандидатской). Годи слушал с интересом, то хмурясь, то неожиданно возбуждаясь и похохатывая, потирая друг о друга узловатые бледные кисти рук. А когда я добрался до "Идиота" - своего конька - он перебил меня нелепым заявлением:

 

- А ведь страшнее тезиса "Красота мир спасет", человек, пожалуй, ничего не придумал.

 

Я как-то сразу осекся, а он, выдержав по-актерски эффектную паузу, продолжил - монотонно, полуприкрыв веки и покачиваясь:

 

- Третья мировая война, унеся 200 миллионов жизней, неожиданно явилась толчком для возрождения всеобщего оптимизма: ядерное оружие так и не было применено. Здравый смысл победил, несмотря на царившую, казалось, бесконтрольную истерию. Только три атомных гриба за два года интенсивнейшей бойни - это вселяло надежду. Обескровленное человечество, зализывая раны, вновь принялось за созидательный труд.

 

Но разум царил лишь каких-то семь коротких лет, названных позднее "Большим затишьем". Территориальные притязания государств Ислама делали обстановку в мире все более напряженной. И напряжение это однажды лопнуло. То, что случилось, уже не называлось войной. Историки более поздних времен назвали это Великим Крахом. То, от чего человечество удерживало себя столько сложнейших десятилетий, свершилось за какие-то четыре дня. Весь смертоносный ядерный потенциал земного шара за четверо суток был выпущен на волю и превратил планету в бесплодную выжженную глыбу.

 

Сохранилось не более миллиона человеческих особей, мечущихся в кошмаре радиоактивной пустыни, гибнущих от голода и холода ядерной зимы. И все же рано или поздно "новые варвары" принялись объединяться в племена и создавать некую пародию на былое великое общество. Перед уцелевшими встала задача: возродить человека, как вид, заселить те участки Земли, на которых хоть как-то можно жить, вернуть хоть что-то из уничтоженной цивилизации. И задача эта сдвинула приоритеты. Главным стало - увеличение народонаселения, демографический рост. Но на каждого нормального (во всяком случае - внешне) новорожденного приходилось 2-3 мутанта, врожденных урода. И вот тогда - на жалких мощах усопшего человечества - и возникло то, что позднее было названо "Миром Достоевского". Второй после размножения жизненной установкой обитателей этого мира стало уничтожение детей с отклонениями. А как их определить? Многие мутанты не менее, а порой даже более жизнеспособны, нежели "нормальные" особи. Каковы критерии "нормальности"? Тогда и вспомнили люди определение КРАСОТЫ, как рациональности, то есть - правильности. И беспощадно стали истребляться "некрасивые" люди.

 

Мало-помалу сложилась довольно жесткая структура: правила новым народом супружеская чета "прекрасных". Основной их обязанностью было - осмотр маленьких людей - от пяти- до семилетнего возраста - и вынесение беспристрастного вердикта: "красив" (будет жить) или "некрасив" (будет уничтожен). Убитые "некрасивые" дети пожирались, ибо каннибализм стал нормой жизни столь бедного органикой Мира Достоевского.

 

Минуло несколько сотен лет, прежде чем тезис "красота мир спасет" не перестал быть единственным законом. Земля (за исключением покрытых застывшей радиоактивной лавой, окончательно пришедших в негодность участков) более или менее равномерно заселилась "красивыми людьми". Но печать каннибализма, прагматизма, жестокости и возведения в идеал правильности формы вне зависимости от содержания останется клеймом на многие тысячелетия. Человечество уже никогда не станет способно произвести и воспринять такие понятия, как "гуманность", "снисхождение", "сострадание" и т.п. И никогда не перестанет оно поклоняться "пророку красоты" Федору Достоевскому...

 

Так закончил свой рассказ Годи.

 

- Позвольте, - возмутился я, - он-то ведь совсем другое имел в виду! Красота по Достоевскому - это доброта...

 

- Вы уверены? Но почему же тогда он так и не выразился: "Доброта мир спасет"? Не спорьте с гением, сударь. Лично я преклоняюсь перед его прозорливостью. В конце концов, он оказался прав: именно красота, как наиболее рациональная ФОРМА и спасла мир. Вернее, спасет, ведь для вас это

 

- будущее. Да и слава Богу.

 

Я не нашелся что возразить и долго еще после этого разговора не мог заставить себя снять с полки ту или иную книгу Федора Михайловича. Итак, Достоевский - идейный вдохновитель массового убийства и пожирания детей, возведенного в мировую политику... Черт бы побрал этого Годи!

 

 

 

ДНЕВНИК ВИКИ. 2 ЯНВАРЯ

 

Я уж думала, никогда этот дневник продолжать не буду. О чем писать-то? Но прошла всего неделя, а столько всего случилось, что я снова взялась за ручку.

 

31-го я подыхала от скуки, потому что все уехали в Ново-Белово, а я, как последняя дура, осталась с родичами. И вот, где-то часов в пять я объявила маме, что пойду на улицу, посмотреть на новогодний город. Она немного поворчала, что я еще кашляла ночью, но я потеплее оделась и все-таки вышла.

 

Было тоскливо. Мне даже стало казаться, что это я ревную Вадика к Инке. Но я поразмыслила и поняла, что вовсе нет: это просто от скуки. Ведь если бы я была с ними за городом, я наоборот, даже хотела бы, чтобы они были вместе. Раз уж он ей так нравится. А я бы просто пела песни, заигрывала с остальными мальчиками и все такое (хотя - с кем там заигрывать?..). Вина, кстати, запасли много, хотя родители знают только про три бутылки шампанского. А там водки только семь бутылок, и две бутылки коньяка. А вина - бутылок двадцать: целый месяц копили.

 

Люди носились по улице, как сумасшедшие, - с огромными сумками и коробками тортов. А некоторые - даже с елками. Папа елку еще позавчера поставил. Он тут заикнулся про то, что надоело каждый год елку покупать, лучше купить искусственную, но я ему закатила маленький скандальчик (что попало - терпеть не могу искусственные елки), и он, как миленький, притащил настоящую, пушистую такую, пихточку.

 

Уже много на улицах было пьяных - тех, кто начал Новый год отмечать с утра, а то и со вчерашнего дня. Я пошла в парк и прокатилась с горки. Получилось довольно грустно. Там были только малыши с родителями.

 

Пьяным парням я старалась на глаза не попадаться, чтобы не приставали. Хоть меня мама с папой и считают совсем маленькой, но ко мне довольно часто пристают взрослые парни.

 

Зашла в гастроном и выпила в автомате газировки.

 

Там, в гастрономе, я и заметила, что на меня пристально смотрит какой-то взрослый мужчина - лет тридцати. Он стоял в очереди в кассу. Мне не понравилось, как он на меня смотрит, и я пошла на улицу, на остановку. Села в автобус и вдруг снова почувствовала, на себе взгляд. Оказывается, этот парень (или мужчина, я не знаю, как правильно говорить о человеке в таком возрасте) тоже сел в этот самый автобус. Я вышла на своей остановке, он вышел тоже и пошел за мной. Я немного испугалась (уже начало темнеть) и пошла быстрее. Когда я уже добралась до своего подъезда, он окликнул меня: "Девушка!"

 

Тут-то я уже ничего не боялась: если бы он сделал что-нибудь, я бы так заорала, что весь бы дом высыпал, и папа бы ему дал... Поэтому я остановилась. Он подошел ближе. "Пожалуйста, не убегайте, постойте", - сказал он. "Что вам надо?", - спросила я. "Понимаете, - ответил он, - мне показалось, что вам одиноко. Мне тоже одиноко, и я захотел поговорить с вами". "Ну, говорите", - сказала я, по-моему, довольно глупо, как будто скомандовала. Он засмеялся, и тут только я как следует его рассмотрела. Он не был похож ни на хулигана, ни на какого-нибудь ненормального. Некрасивый, лицо какое-то странное, вытянутое. Но что-то приятное, доброе в нем есть.

 

"Понимаете, - продолжал он, - вышло так, что мне придется сегодня встречать Новый год одному. И я подумал, может быть вы оттого такая грустная, что и у вас такая ситуация?". "Это вам показалось", - соврала я (или не соврала, я же все-таки буду с папой и мамой). "Тогда извините. Если так, я рад за вас. А то я хотел предложить вам встретить Новый год вместе". Я скорчила такую рожу, что он снова засмеялся и сказал: "Еще раз извините, теперь-то я вижу, что вы - совсем маленькая девочка. Я часто ошибаюсь, когда пытаюсь определить возраст женщины. Если бы я сразу понял, какая вы маленькая, я бы не стал к вам приставать". Он сказал это и по идее должен был бы сразу повернуться и уйти. Но он все стоял молча, и я тоже стояла и понимала, что он мне почему-то нравится. Или меня заело, что я кажусь ему маленькой?

 

Мы еще постояли так немного, и он говорит: "Раз уж так вышло, я все-таки еще раз предлагаю вам встретить Новый год со мной. Даю честное слово, что ничего плохого себе не позволю". "Нет, не могу", - ответила я, хотя мне вдруг ужасно захотелось согласиться. Но что-то меня удержало - то ли страх, то ли мысль о том, как я объясню маме, куда я вдруг исчезла. Или ощущение, что все-таки это как-то неправильно - встречать Новый год с незнакомым взрослым мужчиной. "Что ж, ладно, - он с улыбкой покачал головой, - может быть, оно и к лучшему", - повернулся и пошел. Потом вдруг остановился, обернулся и, вернувшись ко мне, достал из кармана бумажник, а оттуда - картонную карточку: "Вот, если вдруг передумаете, звоните. Не сегодня, так в любой другой день". И двинулся обратно к остановке. А я вошла в подъезд.

 

Все, мама зовет обедать. О том, что было дальше, допишу в следующий раз.

 

 

 

ИЗ ДНЕВНИКА ЛЕТОВА

 

Другой случай был для меня менее болезнен, нежели развенчание Федора Михайловича. Уж и не помню, с какой стати, мы затеяли разговор о Юрии Гагарине. Да, вспомнил! В тот вечер Годи, как он это делал иногда, резанул себя лезвием по запястью левой руки и кормил Джино теплой кровью. Меня от этого зрелища слегка подташнивало (особенно от выражения, которое возникало на рожице Джино, когда он высовывал свой жадный, свернутый в трубочку язычок), и я, чтобы отвлечься, включил старинный, практически не используемый хозяином, телевизор КВН. Шла передача "Это было, было, было...", и в исполнении забытой ныне звезды сов. эстрады Юрия Гуляева звучала песня Пахмутовой: "Знаете, каким он парнем был?.." И меня потянуло на философию.

 

- Правда, - начал я, - как странно. Глупейшая история, по-моему. Первым из всех людей побывать в космосе, чтобы разбиться на банальном самолетике...

 

Годи смахнул Джино, отер руку смоченной в спирте ваткой и, накинув сорочку, заявил:

 

- Да, человек неописуемой смелости, доброты и честности. Но в космос он не летал.

 

Я встал на дыбы:

 

- Какая ерунда! Какую только ерунду не придумают журналисты, когда нечего писать. Встречал я эти бредни. Бредни и есть. Ни на грош им не верю.

 

- Да, и я тоже. Пишут, например, что не было полета. Это - откровенная выдумка. Но, сочиняя сенсационную утку, кто-то чуть не попал в десятку.

 

- Чушь. Есть простейшие логические доказательства того, что полет был. Во-первых, сигналы "Союза" принимали все радиостанциями мира, во-вторых, сразу за Гагариным в космос отправились другие... Выходит вообще никто не летал?

 

- Я и говорю - полет был. Я же сказал, "ПОЧТИ в десятку". Полет был. Но Гагарина в корабле не было. Сейчас вы все поймете.

 

Годи уселся в кресло и поведал:

 

- Холодная война между СССР и США была в разгаре. Одним из ключевых ее направлений стала "космическая гонка" - соревнование двух сверхдержав в том, чей гражданин первым совершит пилотируемый полет. У нас (в смысле, в СССР) все шло нормально. Но когда космический корабль был уже практически готов и оставалось лишь смонтировать оборудование жизнеобеспечения пилота, из неофициальных, но достоверных источников стало известно, что запуск американского космонавта будет произведен через двадцать дней. Советские конструкторы сознавали, что даже при самом максимальном напряжении сил в этот срок им не уложиться. А ведь первенство значило много больше, чем даже сам полет. От этого зависело и дальнейшее финансирование космических исследований правительством. И вот тогда-то гениальный Королев и принял неожиданное решение, о котором знали только четверо: он, двое его ближайших помощников и Гагарин.

 

Во-первых, в ракете срочно был смонтирован и установлен прибор (чудо тогдашней радиотехники) - комбинация радиопередатчика, реле времени и магнитофона. Именно он и подавал сигналы из космоса, которые принимал весь мир. Он даже "отвечал на вопросы" если тот, кто задавал их, после вопроса подавал особый ключевой сигнал, включавший систему. Вопросы были, само собой, подобраны заранее, а ответы - записаны на пленку. Во-вторых, был отснят знаменитый киноролик с гагаринским "Поехали!" И, в-третьих, была проведена серьезная психологическая обработка пилота.

 

В день старта Гагарин, облаченный в скафандр, действительно сел в ракету. Там, сбросив с себя тяжелую одежду, дождался условленной секунды, включил радиоприбор и выбрался из люка. Именно в этот миг, действуя по сценарию, Королев заявил членам правительственной комиссии, что сейчас будет производиться заправка двигателей, и в течении семи-десяти минут ничего интересного происходить не будет. Подведя их к развешанным на стенах бункера схемам и картам, он принялся рассказывать о будущем полете.

 

Гагарин спрыгнул на землю Байконура, добежал до топливного автозаправщика, забрался в пустую кабину и, натянув приготовленную там спецовку, повел машину прочь.

 

Вот, собственно, и вся история. Потом капсула с космонавтом была с самолета сброшена на землю.

 

Годи замолчал.

 

(Позднее рассказанное им я изложил одному своему знакомому, который понимает в технике больше, чем я [Андрей имеет в виду меня (прим. составителя)], и тот подтвердил, что технические возможности к проведению подобной операции в 61-м году уже существовали.)

 

Наш с Годи разговор в тот раз закончился так:

 

- Только не думайте, что я пытаюсь принизить героизм ученых и космонавта, - заверил он. - Напротив, второй пилотируемый полет показал, что, имей конструкторы запас времени, хотя бы два-три месяца, состоялся бы и прошел удачно и первый полет. Собственно, и обманом-то это не назовешь.

 

- А Гагарин, как же он?..

 

- О, Юрий Алексеевич - фигура крупная и трагическая, достойная пера Шекспира. Вначале он с удовольствием принимал славу и почести, так как давно был готов к ним. Он как-то даже и не чувствовал себя авантюристом. Но с каждым днем все чаще мучили его и угрызения совести, и горечь от того, что, по иронии рока, ему не пришлось совершить того героического поступка, который он должен был, мог и жаждал совершить. Что он ворует по праву ему принадлежащее. Это порождало в его сознании ощущение эфемерности всего окружающего. Он не боялся разоблачения, нет. Совершая предписанный Королевым поступок, он знал, что делает это во благо Родины: мы должны были стать первыми. Но кто он теперь? Герой? Космонавт? Или обманщик? Или вор собственной славы?.. Юрий Алексеевич был человеком редкостной чистоты души. Оттого-то вся эта история и закончилась для него сперва запоем, а затем и самоубийством. Я преклоняюсь перед этим человеком.

 

И снова, как и тогда, с Достоевским, Годи заявил, что он, мол, преклоняется... Я же вновь ощущал, что еще один мой кумир лопнул подобно мыльному пузырю.

 

 

 

 

ДНЕВНИК ВИКИ. 10 ЯНВАРЯ

 

Перечитала написанное позавчера и поразилась: как быстро мчится время. Я уже привыкла, что у меня есть Виктор, и мне кажется, что я знаю его сто лет. И мысли, которые были у меня всего десять дней назад, кажутся сейчас глупым детским лепетом. И даже как-то смешно переносить их на бумагу. И все-таки, раз уж я так решила, попытаюсь. И начну с того места, где остановилась в прошлый раз.

 

Когда я пришла домой, мама готовила пельмени, и я стала ей помогать. Сама я готовить не люблю, но люблю помогать маме, потому что тогда-то я точно знаю, что все будет вкусно, и я не зря мучаюсь. Мы провозились часов до семи, а потом накрыли на стол и уселись смотреть телевизор. Смотрели и провожали старый год: папа наливал по десять капель коньяку.

 

Настроение было напрочь неновогоднее, к тому же по телеку шел какой-то эстрадный концерт - чушь собачья - совсем не интересный. Потом сварились пельмени, и только мы успели их съесть, как куранты на экране начали бить двенадцать. Папа схватил бутылку шампанского, а я закричала: "Потряси, потряси, хочу, чтобы стрельнуло!" Но он иногда бывает упрямым, как баран: так осторожно вынул пробку, что даже не зашипело. Мы чокнулись и выпили. Тут только я немного почувствовала праздник.

 

А минут через двадцать мама и говорит: "Ну ладно, вы как хотите, а я пошла спать". "Я тоже, пожалуй", - говорит отец. "Спать?! В новогоднюю ночь?!" - я чуть не заорала от возмущения, но тут заметила, как они друг на друга глянули, вроде бы мельком, и до меня доехало сразу, что совсем не спать они пошли. И я сказала только, чтобы они не догадались, что я догадалась: "Засони", - и стала дальше смотреть концерт.

 

А когда они ушли, мне стало себя ужасно жалко: у всех кто-то есть, только у меня совсем никого нету. В новогоднюю ночь сидеть одной-одинешенькой и пялиться в ящик. Повеситься можно. Наверное, я во всем мире одна такая одинокая и несчастная. Захотелось поговорить хоть с кем-то. И тогда я вспомнила про картонную карточку в кармане куртки. Я вышла в прихожую, достала эту карточку и прочла: "Ведерников Виктор Алексеевич, адвокат. Раб. тел. 22-12-38; дом. тел. 44-20-01".

 

Я тогда еще не знала (хотя, наверное, знала, только забыла), что адвокат - это тот, кто защищает, и мне стало немного неприятно, что мой новый знакомый как-то связан с судом, значит - с милицией, там, с тюрьмой (так я решила). Но я все-таки набрала его домашний номер.

 

Трубку сняли сразу: "Да?" А я еще не успела придумать, что буду говорить, потому довольно долго молчала, и на том конце провода молчали тоже. Наконец, я сказала, не найдя ничего умнее: "С Новым годом", и он сразу ответил: "Спасибо... Вы - та девушка, с которой мы сегодня познакомились? Из автобуса". "Да. Я подумала, что вам, наверное, сейчас очень одиноко". "Вы - добрая девушка". "А вы правда - один?" "Правда. Если я сейчас подъеду к вашему дому, вы выйдете?" "Нет, нет, не надо. Я же сказала". "Я подумал, может, вы передумали..." "Нет". "Тогда, извините. Как вас хотя бы звать?" "Вика". "Вика?! Не может быть". "Как это, не может быть, если меня так зовут". "Да, да, это я сам с собой..."

 

И вот примерно в этом же духе (совсем ни о чем) мы проболтали с ним минут сорок (я, кажется, становлюсь писательницей: конечно же, я не могла запомнить весь этот диалог и сейчас сочинила его на ходу; но примерно так все и было). В конце концов мы договорились до того, что я пообещала позвонить ему завтра. Да, а на вопрос "почему вы один?" он ответил: "Это длинная история. И довольно скучная".

 

Я позвонила ему 1-го в четыре часа, и мы договорились встретиться на остановке, на той самой - около гастронома.

 

Я узнала его сразу. Длинное некрасивое лицо. Некрасивое, пока он не начал говорить. Я даже успела слегка разочароваться - в моей памяти он был все-таки чуть-чуть посимпатичнее, но стоило ему произнести несколько слов, и все изменилось. (Позже, еще много дней, повторялось то же самое: когда я его не видела, он помнился мне чуть ли не красавцем, при встрече я просто-таки злилась на него за то, что он такой страшный; но стоило нам немного поговорить, и я начинала смотреть на него какими-то другими глазами; вижу, что страшный, но... красивый.)

 

Короче, я узнала его сразу. И он меня тоже.

 

- Ко мне в гости? - спросил он.

 

- А это безопасно? - ответила я вопросом на вопрос, и мне очень понравилось, как у меня это лихо и по-взрослому вышло. Но он этого не оценил, а даже наоборот - усмехнулся, как над потешным детским словечком и ответил нарочито торжественно:

 

- Даю слово. - И стал ловить машину.

 

Мы молча проехали до района теплоцентрали. Почти молча. Он изредка задавал мне короткие вопросы, типа: "в каком классе учишься?", "Боишься меня?" или "Давай, на "ты"?", а я односложно отвечала "да" или "нет". Я понимала, что выгляжу туповатой пэтэушницей, но, сказать по правде, я на самом деле так боялась, что не слишком-то и желала производить на него впечатление. Вообще, не знаю, зачем я с ним поехала. От скуки и от любопытства я могу сотворить что угодно. Во всяком случае, это не "любовь с первого взгляда". Мне нравятся мальчики совсем другого типа.

 

"Мальчики..." Нашла мальчика!..

 

Это была двухкомнатная квартира, обставленная не слишком бедно, но и не сказать, чтобы роскошно. Виктор (мы с ним перешли-таки на "ты") пошел на кухню, минут двадцать там покопался, а потом вернулся с какой-то досточкой вместо подноса, на которой стояли тарелочки с ветчиной, салатом из помидоров и неполная бутылка шампанского.

 

- Глупо было вчера в одиночку пить, - кивнул он на бутылку.

 

- Как-то странно... - начала я, но он мягко меня оборвал:

 

- Давай договоримся. Ты не должна меня бояться. Ничего плохого я тебе не сделаю, я же обещал. Во всяком случае, сегодня - точно (при этом он так посмотрел на меня, что я сразу подумала: "Сегодня, может, он ничего и не сделает, но больше к нему приходить нельзя"). А раз тебе не надо меня бояться, то не стоит и говорить, что ты не пьешь шампанского или, что ты сказала маме, что через час будешь дома. Расслабься.

 

Все. Устала писать, даже рука занемела. Ну ладно, допишу хотя бы про этот вечер, чтобы потом не мучиться. Короче, все было нормально. Мы с ним болтали без перерыва. Он знает кучу анекдотов, разных шуток-прибауток, и я хохотала до упаду. И приятно было, что, когда говорила я, он очень серьезно меня выслушивал, и вообще вел себя наравне.

 

И все-таки мы с ним целовались. Но так смешно. После каждого раза он очень долго извинялся и оправдывался, а я говорила, что "еще раз и я обижусь, и уйду". А потом и на самом деле мне уже стало пора домой, а то мама начала бы волноваться, и я сказала ему об этом, и он не стал возражать и помог мне одеть куртку. (Мне никто еще не помогал так; мальчики иногда пробуют, но у них это как-то глупо выходит, а вот когда он держал куртку, а я всовывала руки в рукава, я сразу почувствовала себя настоящей дамой). Он снова поймал тачку и отвез меня к самому дому. Договорились созвониться.

 

Все. Потом еще много чего произошло, но я в другой раз напишу, а то рука сейчас отвалится точно.

 

 

 

ИЗ ДНЕВНИКА ЛЕТОВА

 

Однажды Годи поразил меня своей просто средневековой жестокостью, не слишком тщательно обряженной в одежды логики и закона.

 

В тот день я пришел к нему часов в восемь. Он торопливо открыл и бросил:

 

- Посидите в гостиной, сударь, я занят важным делом и буду рад, если вы станете моим зрителем, а, возможно, и помощником.

 

Я почувствовал себя польщенным, а от того - неуверенным:

 

- Буду рад служить вам, но смогу ли я?..

 

- Коль скоро "будете рады", никаких "но" и быть не может. Сидите здесь, наблюдайте за всем, что произойдет, а когда я вас попрошу - поможете мне. Вот, пока - книжку почитайте, - сунул он мне под нос какой-то полусгнивший фолиант и вернулся в мастерскую. Усевшись на кушетку, я открыл то, что он порекомендовал мне для чтения и понял, что при всем желании не смогу развлечься таким образом: я не читаю на санскрите. Когда Годи выкидывает подобные штучки, невозможно сказать уверенно, действительно он столь невнимателен или это шутка.

 

Из мастерской доносились громкие неприятные звуки - скрип, пронзительный писк мокрой тряпки о стекло, булькающе-сосущее чавканье...

 

Годи выглянул из-за двери. "Скучаете? - спросил он. - Вот вам Джино - общайтесь". - И повесил Джино вниз головой на люстру. Тот вперился в меня недобрым немигающим взглядом и превратил рот в тончайшую презрительную нить. Я, не выдержав, отвел глаза.

 

И тут в мастерской раздался оглушительный грохот, и из двери повалил густой сизый дым, пахнущий жженым волосом. Я вскочил, но Годи, словно увидев это, крикнул из-за двери:

 

- Все нормально. Сидите.

 

Я опустился обратно на кушетку, но тут же снова вскочил, потому что из мастерской, пошатываясь, вышел абсолютно голый Годи и, дойдя до кресла, упал в него. Голый Годи озирался.

 

В этот момент из мастерской выскочил второй Годи - одетый - и, обогнув кресло, сел напротив своего двойника. Он был возбужден, холерическая улыбка блуждала по его устам. Голый перестал озираться, остановив взгляд на одетом.

 

- Я... это, мне... - мямлил он, указывая дрожащим пальцем перед собой. - Зачем? - неожиданно вполне членораздельно спросил он, и я увидел, как глаза его наполнились влагой. - Зачем? За-за... - Повторил он, и слезы щедрыми струйками покатились по его щекам.

 

Годи одетый (я буду называть его просто Годи, так как к тому времени уже разобрался, что как раз он - настоящий, а второй, голый - двойник) резко оборвал его вопросом:

 

- Как тебя звать?

 

Тот, хлюпая носом, утер лицо ладонью.

 

- Па-па... Я - Па-вел, - произнес он по слогам, но тут же твердо повторил: - Я - Павел!

 

- Ты Павел, - покивал головой Годи. - А отчество твое?

 

- Павел Игнатьевич, - неуверенно ответил двойник.

 

- Так-так, - сказал Годи, усмехаясь. - А живешь ты, стало быть, здесь?

 

- Да, - кивнул двойник слегка затравленно, - я - здесь. А вы? Вы живете где? Здесь? И вы?.. - Он, кажется пришел в замешательство. Но вдруг в его затянутых доселе туманной пеленой глазах стало появляться вполне осмысленное выражение.

 

- Ах да, опыт, - сказал он. - Я сделал опыт...

 

Годи резко поднялся, обошел голого, остановился у него за спиной, быстрым движением вынул из-под полы сюртука длинный кинжал (раньше я видел его на стене гостиной и, трогая лезвие, поражался его остроте), держа двумя руками, занес его над головой двойника и что есть силы ударил острием в шею, загнав кинжал по рукоять.

 

Двойник захрипел, изо рта его брызнула кровавая пена, и, корчась в судорогах, он рухнул на пол.

 

- Ну вот, молодой человек, - обратился Годи ко мне, - сейчас мне без вашей помощи не обойтись.

 

Меня охватил ужас, и к горлу подкатила тошнота. Мне хотелось бежать прочь из этой страшной комнаты. Но ноги не слушались, и я не мог даже подняться.

 

А голый человек, только что, как бык на бойне, заколотый Годи, еще корчился на полу.

 

- Ну же, сударь, - повторил убийца, словно не понимая причины моего волнения, - быстрее, сделайте одолжение, помогите мне занести тело в мастерскую. А то, чего доброго, зайдет кто-нибудь, не правильно поймет...

 

И я повиновался. Мы отволокли затихшую жертву в мастерскую и положили на верстак, застланный клеенкой. Годи включил дисковую пилу и я понял, что он намерен расчленить тело. Я не мог, да и не желал присутствовать при этом; выйдя в гостиную, я попытался открыть входную дверь, но она не поддалась (видно, в замке есть какой-то секрет). А для того, чтобы позвать Годи на помощь, мне надо было вернуться в мастерскую, я же не мог этого сделать: мне с лихвой хватало звуков.

 

Не в силах придумать что-либо более подходящее и, почувствовав дурноту, я рухнул на ту самую кушетку, с которой наблюдал описанную отвратительную сцену.

 

По гудению воздуха в трубе, я понял, что Годи растопил свою маленькую домну и, по-видимому, сжигает сейчас части раскромсанного тела. Потом в мастерской журчала вода. И вскоре он вышел - переодетый в чистое, умытый и причесанный. Он сначала мельком глянул на меня, затем пригляделся более внимательно, а потом сказал с досадой в голосе:

 

- Ох, простите, сударь. Я кажется не учел утонченности вашей психики и нарушил какие-то ваши этические установки?

 

- Зачем вы его убили?

 

- А зачем вам два Годи? - искренне удивился он.

 

- Тогда зачем вы его создали? - настаивал я.

 

- Чтобы убедиться, что могу это. Нормальный эксперимент.

 

- Чудовищный, жестокий эксперимент.

 

- Вовсе нет. Три часа назад этого существа на свете не существовало, и вот его снова нет. Я не нарушил равновесия мировых сил, а значит, не нарушил и никаких запретов. Я убил? Кого? Да его и не было никогда.

 

- Не надо было его создавать. Но уж если так случилось, следовало оставить его.

 

- Чтобы назавтра он начал претендовать на мой дом, на мое имущество, на мое имя, в конце концов?

 

- Но ведь это ВЫ создали его.

 

- Э-э, милейший, да я вижу, вы ничего не поняли. Это же был Годи. Павел Игнатьевич - собственной персоной, без подделки, без халтуры. Это был Я - от и до. Каждая молекула, каждая мысль совпадала с моими. А уж себя я знаю. Единственной возможностью избежать крупных неприятностей было воспользоваться его слабостью или растерянностью. Уж поверьте. Еще немного, стоило ему прийти в себя, одеться, и уже никто из нас двоих (а о вас я и не говорю) не смог бы уверенно сказать, кто кого создал. Да даже если бы мы и оставили ему какую-то помету, в своих мыслях, по природе своей, он бы все равно был самым настоящим Годи, я, повторяю, в работе не халтурю. К сожалению, доселе в мире существовал один я. Я к этому привык, да и мир - тоже. Если бы я мог, я создал бы под своего двойника еще один мир, но это, к сожалению, мне не по силам. Пока. Значит, одного из нас следовало уничтожить.

 

- Но раз вы сами говорите, что ваш двойник не был муляжом, куклой, фантомом или чем-то еще, а был самым настоящим человеком - вами, выходит вы все-таки не просто уничтожили плод эксперимента, а совершили именно убийство.

 

- САМОУБИЙСТВО, молодой человек, не путайте. - Тут он вскочил с кресла и заявил: - И все. И хватит об этом. Еще раз прошу извинения за то, что не учел вашей хрупкой нервной конституции. Давайте же прекратим наш бессмысленный спор и выпьем по чашечке кофе.

 

И я снова подчинился ему. Но долго еще нет-нет, да и вспоминался мне сползающий с кресла на пол окровавленный голый человек с вонзенным в шею кинжалом.

 

В тот вечер я все-таки задал Годи еще один вопрос по тому же поводу: "И все-таки, неужели вы создали его только из любопытства?" "Я должен был убедиться в том, что я это могу. Но главное, отныне я не считаю себя в долгу перед ним, - Годи указал пальцем вверх. - Он создал меня. Я уничтожил себя. Я-оставшийся принадлежу отныне только себе".

 

Позже я не раз убеждался в безыскусной доброте и бескорыстии Годи. Но я всегда помнил, что доброта для него - не естественный душевный порыв, хоть и принятый им, хоть и выполняемый им честно, но все же навязанный ему извне, закон. Если он мог обойти его не нарушая, он спокойно делал это, и описанный выше случай служит прекрасной тому иллюстрацией.

 

 

 

 

ДНЕВНИК ВИКИ. 2 МАРТА

 

Не знаю почему, вдруг захотелось сюда что-нибудь записать. Я уже поняла, что нормально вести дневник все равно не буду - не хватит терпения. Но сначала думала, что вообще брошу это дело, а теперь решила: пусть лежит, захочется - запишу что-нибудь. Все равно потом будет легче вспомнить, что было в промежутках между записями, чем если бы их вообще не было.

 

Сегодня в школе до меня докопалась Инка с вопросом, где это я пропадаю целыми днями. И я все рассказала ей про Виктора. Ведь трудно все держать в себе. Она никак не могла поверить, что между нами до сих пор ничего не произошло, думала, я стесняюсь, и все наезжала на меня, мол, да ладно ты, начала, так ВСЕ рассказывай. Но я врать на себя не стала. Хотя мне странно и самой.

 

Я очень привязалась к нему. Я езжу в его контору каждый день (оказывается, под Новый год у него потому было пусто дома, что жена в ноябре возила куда-то дочку, на лечение, что ли, и там застряла. Но теперь-то - все на месте. Сразу мысль: вот же негодяй, стоило жене отлучиться... но я так понимаю, что ему и с ней - одиноко).

 

Я знаю, что все это нехорошо, но в то же время, мы ведь ничего плохого не делаем. Мне просто нравится разговаривать с ним, слушать его. Он все понимает. Хотя иногда бывает ужасно вредным. К тому же мне стали интересны его адвокатские дела, и я, наверное, буду поступать на юридический.

 

Его сослуживцы уже привыкли, что я там все время торчу, считается, что я готовлюсь к поступлению. Во всяком случае, никто ни на что не намекает. Когда все уходят, мы остаемся одни и ведем разговоры обо всем на свете и еще целуемся. Почему-то я не стесняюсь его ни в чем, вот, например, на днях пожаловалась ему, что у меня растет грудь - буквально каждый день становится побольше. А он усмехнулся и сказал: "Мне бы твои проблемы". Это как раз один из тех случаев, когда он меня бесит.

 

Я не расспрашиваю его о семье, но, как мне кажется, там у него все в порядке, и ничего серьезного он со мной не затевает. Я вообще не понимаю его.

 

И вот обо всем этом я и рассказала Инке. А она говорит: "Чего тут непонятного? Трахнуть он тебя хочет, вот и все", Я отвечаю: "Чего же тогда не трахает? Даже не пытается. Сто раз уже мог бы". "Боится, наверное, - говорит она, - еще подашь в суд, что он тебя изнасиловал. Кто тебя знает. Или как там еще про несовершеннолетних?.." "Растление малолетних, - припомнила я из уголовного кодекса (моей настольной теперь книги). - Нет, это отпадает, он знает, что я в суд не подам". "То есть, в принципе, ты уже готова?" "Да ничего я не готова! Но если я сама не захочу, ничего не будет. Ну а если уж случится, значит, я этого хотела, тогда и дергаться не буду. Но пока я ничего такого НЕ ХОЧУ". "ПОКА, - усмехнувшись, передразнила Инка с ударением. - И сколько будет длиться твое "пока"?" "Ну, не знаю, долго, наверное..." "Не юли, - сказала она сурово, - все ясно, как день, - (любит она корчить из себя "роковую женщину"), - никаких "пока"; ты УЖЕ готова". Я даже разозлилась: "Да я же говорю, он сто раз мог сделать со мной все, что угодно..." "И на сто первый - сделает. Он-то ведь не знает, что ты уже готова. Ты надеюсь, еще не говорила ему, что вовсе не обидишься? Ты ему нравишься, но ты маленькая, и он не хочет тебя отпугнуть". "И что же, он ждет, пока я вырасту?" "Наверное, он и сам не знает, чего ждет. Только если ты вовремя не порвешь с ним, рано или поздно он все-равно не удержится, да и трахнет тебя". "Дура ты", - говорю я. "Сама дура", - ответила она, и мы немного подулись друг на друга. Но потом я все-таки первая ее спросила: "Слушай, а ты-то откуда так в этих делах разбираешься?" "У меня, - говорит она, - опыт. Побольше чем у тебя, во всяком случае".

 

Ой мама! Умру от смеха. Опыт у нее... Сто индийских фильмов и роман с Вадиком - вот и весь опыт.

 

И все-таки, у нее как-то яснее все выходит, чем у меня. А у меня - сплошной "синий туман" (ненавижу эту песню): чего я хочу? чего не хочу? чего хочет он? что можно, а что - нельзя? что хорошо, что плохо?.. Я только знаю точно, что мне нравится быть рядом с ним, и ничего дурного мы не делаем.

 

И все-таки я уже два раза давала себе слово к нему не приезжать, но потом все как-то само получается: думаю, да ладно, съезжу, ничего страшного; скучно же. Но буду вести себя строго. А когда приезжаю, только в кабинет к нему захожу, рот - до ушей, ничего не могу с собой поделать.

 

Короче, не знаю!..

 

Но главное, я в него НЕ ВЛЮБИЛАСЬ. Это точно.

 

Ладно. Посмотрим, что будет дальше. Уроки надо делать.

 

 

 

 

ИЗ ДНЕВНИКА ЛЕТОВА

 

На днях Годи немного рассказал мне о себе. Хотел записать сразу, да все не было времени, а сегодня, когда я более или менее свободен, оказалось, что история его в моем сознании уже оформилась в нечто похожее на беллетристический рассказ.

 

...Родился Павел Игнатьевич в подмосковном селе Косицине, испокон века в котором жили невесть откуда взявшиеся тут молдаване. (Факт, что обладатель аристократических манер и чуть ли не дворянского лоска (хоть то и другое и кажется несколько наигранным) Годи - родился в деревне, сперва несказанно поразил меня. Но позднее я понял в чем дело: мать его происходила из древнего молдавского княжеского рода. Хоть жизнь и поставила ее на самую нижнюю социальную ступеньку, а отсутствие мужа вынудило выполнять самую тяжелую работу, все же она нет-нет, да и напоминала сыну о его исключительной родословной.)

 

Но куда же делся его отец? Кем он был? Вопрос этот мучил его с детства, но единственный ответ который он находил был слишком уж несуразным:

 

- Марсианин твой отец, Паша, - отвечала ему мать, когда приходил он со двора до слез задразненный соседской шпаной. И для убедительности по слогам произносила: И-но-пла-не-тя-нин.

 

- Знаем мы этих "интиплитян"-то, - хмыкал, подслушивающий, по обыкновению, соседский дед Ион. - Интиплитяне-то те в аккурат семь лет назад тута телятник ставили...

 

И если мать в это время стряпала пельмени, то била она деда скалкой, если стирала - чехвостила его мокрой тряпкой. Но особенно нехорошо было Иону, если в это время увесистой кленовой толкушкой она толкла картошку.

 

...Повзрослев немного, Паша понял, что легенду эту мать не столько для него, сколько для себя выдумала. Наверное, для того, чтобы хоть как-то оправдаться за свое падение "из князей в грязь". А он, хоть и жалел ее, а все же, случалось, не сдержавшись, обрывал ее Ионовыми словами (дед-то к тому времени помер уже), когда снова заводила она эту свою песенку об инопланетянах, отвечая на вопрос, удерживаться от которого он все никак не мог научиться.

 

По молодости ничего дворянского Павел в себе не чувствовал (так же как и инопланетного): обычный деревенский парень. И лишь повзрослев, принялся тщательно культивировать в себе аристократические наклонности. Но это - много лет спустя...

 

Кличку "интиплитянин" в армии не знали, и там Павлу жилось проще. Но сама служба дурацкая была - в комендантской роте: шагистика и наведение порядка в штабе. В Косицино родное Павел не вернулся, чужой он там. Погулял только, наряд свой дембельский показал ("глянь-ка, вишь, интиплитянин-то павлином каким вырядился..."), собрал манатки и - в город. "Учиться, мать, буду, - сказал, - человеком стану".

 

...И действительно - выучился. И начал тихую холостяцкую жизнь рядового инженера некрупного мясного комбината. И не вспомнил бы никогда о невероятных материных россказнях, не случись с ним следующая оказия.

 

Однажды, в пятницу, в конце дня, производя осмотр холодильной установки, он необычно долго задержался в камере, зайдя далеко, к самой морозилке, за висящие туши. А мастер Копышев, уходя, просто-таки забыл, что Павел еще тут, и захлопнул дверь.

 

Его насквозь заледеневшее тело Копышев нашел в понедельник утром. Скрючившись, сидело оно у самого входа в камеру. Пытаться обнаружить признаки жизни было просто глупо. И тело сразу свезли в морг.

 

...Сторож анатомического корпуса мединститута, где и находился морг, услышал ночью удары в дверь изнутри. Был он, во-первых, не робкого десятка, во-вторых, к постоянной близости трупов привык и ничуть их не боялся, в-третьих, знал, что всякое бывает и не раз слышал рассказы о том, как живых людей принимали за мертвых. Поэтому - не запаниковал, а отпер дверь, и в коридор вывалился привезенный давеча замороженный.

 

Около трех месяцев провалялся Павел Годи в военном госпитале (куда его почему-то определили) с двусторонней пневмонией и обморожением конечностей. Но он был жив! И это было невероятно для окружающих. Для него же еще более невероятным было то, что произошло с его сознанием в те часы, когда тело, превращенное в ледышку, валялось сначала на полу хладокамеры, потом - на столе морга.

 

...Устав стучаться в дверь и придя к выводу, что это - бесполезно, он подтащил ко входу подходящую по размеру тушу, сел на нее и закрыл глаза. Смерть, пританцовывая от холода, стояла наготове за его спиной. Но это была обыкновенная рядовая смерть, и она не ожидала от клиента последовавшей неприличной выходки.

 

Он спал. Во сне он начал умирать. И тут что-то подсказало ему, что можно этого и не делать. Нужно только "рвануться"... и даже не изо всех сил, а просто неким особым образом - со специальным "поворотом"; и не прямо, а под определенным "углом" - рвануться разумом из тела, по-особенному "выгнувшись"... Нет, все термины прошлой жизни выглядят тут нелепо. Но он ЗНАЛ, КАК все это нужно делать. И он выгнулся разумом, дернулся под подсказанным интуицией углом... Смерть, отвесив челюсть, выронила косу, а дух Павла Годи вместо того, чтобы, как положено, отправиться к праотцам, подскочил к дверям холодильной камеры и, встав ребром, без особого труда протиснулся наружу в полумикронный зазор.

 

...Как он себя ОЩУЩАЛ? (И это слово тоже неупотребимо в данном случае; ощущать по-настоящему можно только посредством органов чувств, он же весь сейчас был, собственно, одно ощущение, чувство.) Спрашивать у него, что он сейчас чувствует - было бы столь же нелепо, как о количестве вагонов в электровозе интересоваться у электричества. Но он ЗНАЛ, что сейчас он - прозрачная, очень тонкая субстанция, имеющая форму отображения человеческой фигуры на плоскость. И в данный момент он мчался по ночным проулкам, точно зная, где искать человека, который должен вызволить его тело из белых объятий холода.

 

И он добрался до квартиры мастера, и он взбежал по лестнице и всосался в дверную щель, и... понял, сколь бессилен в попытках обратить на себя внимание людей из плоти и крови. Он не мог совершить ничего, что вызвало бы шум - что-то уронить, чем-то ударить, ибо руки его без сопротивления проходили сквозь любой материальный предмет; он не мог произнести слова или закричать, он не мог разбудить мастера... Но он ощутил способность внедриться в разум спящего и сделал это, но тут же испуганно вернулся, обнаружив, что сознание спящего, как болото, всасывает его и растворяет в себе, превращая в свой частный ночной кошмар.

 

...Так метался он в отчаянии из угла в угол комнаты, порой, с разгону, просачиваясь наружу сквозь щели в оконной раме. И все же иного пути не было, и он изредка, собираясь с силами, осторожно входил то в сознание мастера Копышева (Владимира Васильевича), то - в сознание его супруги Зинаиды Васильевны...

 

Часов в пять утра, измученная худыми снами, она проснулась с пересохшим небом, с головной болью и испариной по всему грузному телу. "Вова, - толкнула она в бок мужа, а тот застонал, - Вова, что это с нами?" Тот проснулся и сразу вспомнил жуть, которую видел только что: будто бы он, случайно запертый, умирает в холодильной комнате.

 

И тут - как ударило - понял, вспомнил: Павел! И торопливо принялся натягивать носки.

 

...Годи, выписавшись из госпиталя, сразу же отправился в родное Косицино. Впервые. Он был плохим сыном.

 

Он решил выяснить твердо: кем же был его отец?!

 

Но, как объяснили ему сельчане, мать его уже полгода, как скончалась.

 

 

 

ДНЕВНИК ВИКИ. 6 МАРТА

 

Записалась на аэробику. Там есть девчонки - гибкие, как резиновые. Я рядом с ними чувствую себя коровой. Хотя я, в общем-то, в классе считаюсь стройной. Я бы хотела научиться двигаться, как наша тренерша: у нее при каждом шаге как будто волны по всему телу прокатываются. Это называется "грация". Во мне, по-моему, ее нет совсем.

 

Я знаю, что я - симпатичная, но я четко понимаю, что это все - от молодости, это совсем не женская красота. Женская красота складывается из осанки, походки, фигуры, умения одеваться и умения краситься. Пройдет лет десять, и если у меня всего этого не появится, вся моя красота исчезнет. А я хочу быть красивой долго.

 

Докопалась до Виктора: красивая я или нет. Он сказал, что очень красивая. Я тогда спрашиваю: "А если бы я была некрасивой, ты бы дружил со мной?" Он фыркнул: "Дружил..." Никак не могу привыкнуть к твоим пионерским словечкам. А некрасивой ты быть не могла". "Как это не могла? Еще как могла бы!" "Это была бы уже не ты". "Выходит, самое главное во мне - внешность?" "Как раз наоборот", - возразил он, а дальше выдал такую теорию, что мне даже понравилось. По его словам, выходит, что внешняя красота - выражение внутренней. Я хотела поднять его на смех: что ты мне, как на уроке литературы рассказываешь: "Не красота лица Наташи привлекала Пьера, а красота ее русской души...". Но он остановил меня: "Все не так, - говорит. - Я не отрицаю, что внешняя красота - это очень много. Почти все. ПОЧТИ. Вот тебе пример: человек, пока он жив и когда умер, - совсем разное, а ведь все в нем осталось такое же, до атома. Что такое жизнь, никто не знает, и вещественно она никак не выражается, собственно, она - "ничто", нечто неосязаемое. А без этого "ничто" человек - не человек. И с красотой - то же. Есть обаяние, это вроде бы - ничто, но без него красота

 

- мертвая. Оно может быть даже сильнее красоты. И, мне кажется, оно - отражение на внешности внутреннего содержания. У тебя, например, все органично: внешнее четко соответствует внутреннему".

 

Называется "вешать на уши лапшу", и я прекрасно это понимаю. Но все равно млею.

 

Кстати, он пригласил меня вместе отметить 8-е марта. Вдвоем. Сказала об этом Инке, она говорит: "Давай, давай, иди; там-то он тебя и трахнет..." "Трахнет, трахнет..." - как попугай заладила. Хотя, если честно, мне и самой показалось, что когда он меня приглашал, вид у него какой-то виноватый был. Он как будто на что-то решился, но и сам чувствует, что это нехорошо. А я все равно согласилась. В конце концов, я же знаю, что ничего он мне не сделает. Он добрый. Конечно, когда мужчина хочет женщину, он становится диким, я знаю. Но не станет же он меня насиловать, выворачивать руки и т.п. А значит, малейшее мое сопротивление его обломает. Да до этого и не дойдет. Он сам не захочет портить вечер.

 

Вообще-то я не так уж и дорожу своей девственностью: тоже мне, сокровище. Но страшно. А главное, мне ничего этого совсем не хочется. Тогда - чего ради? А если уж это случится (все равно же случится), я бы хотела, чтобы была большая любовь. А у нас? У нас - симпатия. Быть его любовницей я не собираюсь. А о браке не идет и речи: он женат, у него дочка; больная, к тому же (ноги не ходят). Название болезни я не помню, помню только, что, во-перовых она наследственная - у кого-то из родни Виктора было то же самое, а, во-вторых, врачи обещали, что при хорошем уходе и лечении годам к четырнадцати-пятнадцати все пройдет. Так может ли он ее оставить? А значит - какой может быть брак? Да мне еще и самой рано.

 

Короче, даже не знаю, правильно ли я сделала, что пообещала прийти (он дал мне какой-то адрес). Но, по-моему, все будет хорошо.

 

Если бы мама нашла эти мои записи, она бы, наверное, сошла с ума.

 

 

 

ИЗ ДНЕВНИКА ЛЕТОВА

 

...Да, что-то не слишком беллетристический (как было обещано) вышел рассказ. Ладно. Дальше дело было так.

 

Поверив в свое неземное происхождение и исключительность, Годи стал пытаться вновь совершить нечто столь же немыслимое, но ничего у него не выходило. Тогда-то и решил он изучить и освоить практически все, что известно людям в экстрасенсорике, магии, переселение душ, другими словами, в области сверхъестественного.

 

Вряд ли существовал когда-либо на свете более истовый самоучка, нежели он. Ведь, буквально изнуряя себя, Годи, в отличии от обычного школяра, знал точно, что он УЖЕ обладает некими сверхъестественными способностями.

 

Он штудировал йогу, он изучал наследие Рерихов, он добыл неопубликованные записки Вольфа Мессинга, он читал трактаты кришнаитов, он встречался со всеми доморощенными и приезжими шарлатанами, он пытался переводить древние каббалистические знаки, изображения которых удалось переснять с микрокопий в научной библиотеке... И он безбожно экспериментировал на себе. Однажды, отчаявшись, он решил повторить причину (как он ее для себя вычислил) того самого, давнего своего, перевоплощения

 

- медленное умирание и уверенность в неминуемости смерти. Забравшись в горячую ванну, он лезвием вскрыл себе вены. Однако, потеряв сознание, он провалился в глухую черноту, не обещавшую мистических откровений. Чудо же явилось в иной и неожиданной ипостаси: в обличии соседей снизу. Он не выключил в ванне воду, та побежала через край и затопила нижний этаж. Соседи, устав звонить и стучать, решили, что хозяина нет и дверь выломали. Его спасли.

 

В другой раз, начитавшись англоязычной демонической литературы, он в течении пяти дней питался исключительно собственной кровью, сливая ее в стакан из вновь перерезанной вены и произнося предписанные грязные заклинания. Но он так и не научился от этого, как обещала подлая книга, моментально и безошибочно определять дату время и причину будущей смерти своего собеседника.

 

Что-то не давалось ему. Что-то не давалось. Давались только откровенные фокусы, не имеющие ничего общего с паранормальными способностями или мистикой. И в них он напрактиковался так, что, не имея никаких иных стремлений, но имея необходимость чем-то зарабатывать на жизнь, стал артистом труппы захудалого провинциального цирка. Почти десять лет пилил он ящики с гетерами и, совершая глупые пассы, превращал в куриц носовые платки... Но параллельно, параллельно он продолжал с упорством обреченного изучать СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОСТЬ.

 

Возможно, это помогло ему. А может быть, кто знает, наоборот, помешало тому что свершилось, свершиться еще раньше. Как бы то ни было, но однажды ночью сновидение явило ему пылающую изумрудно-зеленую пятиконечную звезду с белым, напоминающим стилизованную букву "M", знаком в центре; и он услышал удивительную нечеловеческую музыку вечности, и некий голос (а может быть и не голос) на этом фоне объяснил ему: то, что он видит - эмблема его высшего наставника, с которым отныне будет он находиться в постоянной и непрерывной телепатической связи...

 

Годи стал контактером. Но днем связь его была односторонней: некто смотрит вместе с ним его глазами, но они не общаются. Это происходит ночью. И тогда он узнает все новое и новое о мире (точнее - о мирах) и о себе. Иногда мне кажется, что покровительство высших сил несколько тяготит его, он ведь безумно горд. Но ни разу он не высказал этого впрямую.

 

Присев у камина с чашечкой кофе, Годи порой рассказывает мне о своих путешествиях во Вселенной. Признаться, поначалу мне казалось, что все это он попросту сочиняет. Наверное оттого, что начал он с рассказов наиболее парадоксальных, подавая их в слегка ироничной манере и не сразу объяснив, откуда он излагаемое почерпнул.

 

Так поведал он мне о некоей расе разумных человекоподобных существ, эволюция которых пошла по своеобразному пути. Как известно, старение и смерть от старости - необходимый атрибут земной жизни, ибо смена поколений дает возможность существовать все новым и новым индивидам. В том мире, о котором рассказал мне Годи, смерть также является необходимым атрибутом, но механизм его воплощения несколько иной. Просто все в этом мире - от низших земноводных до высших гуманоидов в определенный срок кончают жизни самоубийством. Смерть родного и тут - большое горе для близких, но никто и помыслить не может о том, что можно было бы не убивать себя: самоубийство в определенный срок - такой же древний и мощный инстинкт, как инстинкт самосохранения и продолжения рода.

 

Что показалось мне наиболее забавным - так это рассказ Годи о том, как тут относятся к тем, кто не желает-таки (это случается крайне редко) убивать себя. Их считают серьезно больными. И лечат. Умертвить насильственным путем их никто не пытается: негуманно убивать больного. Такие больные проживают три, четыре, а то и пять обычных сроков жизни, не старея и пребывая в отличной физической форме. Но нет на свете существ несчастнее их: они чувствуют себя изгоями, позорящими свой род. В конце концов, терзаемые этим чувством, они выполняют-таки свой естественный долг.

 

Другой его рассказ был о трехполых существах с третьей планеты звезды WDL-302. Будучи крайне эмоциональными, они создали бездну литературных произведений и произведений иных видов искусств о несчастных влюбленных, не сумевших найти третьего партнера одинаково пламенно желаемого первым и вторым. Или желаемого ими обоими, но влюбленного лишь в одного из двух. Вариантов тут масса, и то, что у нас называется "классическим треугольником", на WDL-362 заменяет несколько десятков самых разнообразных многоугольников.

 

Рассказал мне Годи и о некоей планете-мозге, точнее, планете-мозжечке- единственной планете желтого карлика Сигма. Так случилось, что жизнь, развившись тут, пошла экстенсивным путем, и вершиной эволюции стало нечто подобное лемовскому Солярису. Однако параллельно с развитием мыслительной способности у этой планеты-мозга развивалась и способность управления гравитационной силой. И вот, в какой-то момент планете стала грозить гибель от случившегося на ее светиле протуберанца. Мощнейшим напряжением интеллектуальных способностей и способностей управления гравитацией, планета-мозг сумела изменить свою траекторию и избегнуть гибели. Но Сигма, остывая, становилась все более и более непредсказуемой, вспышки и пучки жесткой радиации, опасной для всего живого, случались все чаще, и планете все чаще приходилось заниматься "увертыванием" от этих губительных явлений. И вот уже более миллиона лет мозг, который мог бы стать величайшим разумом Вселенной, специализируется лишь в управлении собственным движением, то есть превратился в гигантский и довольно глупый мозжечок.

 

Все эти небылицы Годи я повторяю для того, чтобы стало понятно, почему я сперва относился к ним скептически. Но позже Годи раскрыл мне природу своих знаний и стал рассказывать мне о своих ночных путешествиях серьезнее и подробнее.

 

Вернемся к его истории. Сейчас он оставил цирк и зарабатывает на жизнь частной практикой. Имея необходимость поддерживать свое бренное тело, он не брезгует ни слежкой, ни частным сыском, ни даже шантажом.

 

Историю же его преданного друга - вампира Джино я изложу в следующий раз.

 

 

 

 

ДНЕВНИК ВИКИ. 11 МАРТА

 

Мама точно умрет, если прочтет мои записи. Это точно. Наверное, я больше не буду вести этот дурацкий дневник. Засуну куда-нибудь подальше, чтобы никто не нашел. А лет через пять - найду и прочитаю. Посмеюсь, может быть.

 

Наверное, я больше никогда не пойду к Виктору. Я не ожидала, что он такой.

 

Инка приставала, чтобы я рассказала, как все было восьмого, но я наврала, будто не ходила. Вот так.

 

 

 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

ДНЕВНИК ВИКИ. 5 ОКТЯБРЯ

 

Собиралась достать эту тетрадку не раньше чем лет через пять. Но столько не выдержала. Мне хватило каких-то полгода для того, чтобы понять: все что происходит - к лучшему. Мне бы, конечно, не хотелось, чтобы обо всем узнала мама, но, в общем-то, и в этом страшного ничего бы не было. Все маленькие девочки однажды вырастают. И мамы это знают по собственному опыту. А то, что я связалась с женатым человеком... Не я первая, не я последняя. Думаю, когда-нибудь это кончится, и у меня будет кто-то другой, кого мне не нужно будет ни с кем делить. Но сейчас, если честно, я совсем не хочу, чтобы это кончалось.

 

Теперь мне четко понятно, что я обманывала себя, когда писала, что не люблю Виктора. А что же это такое, если день кажется бессмысленным и пустым, когда рядом нет этого человека? Если в принципе не можешь на него сердиться, что бы он не делал. Если слоняешься по пустой квартире, изнывая от безделья, пока вдруг не приходит решение: нужно ехать к нему! (Как будто сразу не было ясно чем все кончится.) И ты едешь; и уже в пути чувствуешь, как с души сходит тяжесть, и мир раскрашивается в разные цвета... Конечно же я люблю его.

 

А он?

 

Наверное, если бы я была для него просто девочка, с которой можно переспать, он не тратил бы на меня столько времени; я ведь чувствую, как рад он любой возможности побыть со мной, и не обязательно в постели. Когда я готовилась к вступительным экзаменам, он целыми днями гонял меня по билетам, а по ходу, для наглядности, рассказывал кое-что из собственной, довольно богатой, практики.

 

Как только я поступила, на кафедре сразу стало известно (уж и не знаю - откуда) о том, что он (его тут хорошо знают: во-первых, он тут учился, во-вторых, иногда, как почасовик читает лекции) помогает мне. Раньше это называлось "покровительство".

 

Его превосходительство

Любил домашних птиц

И брал под покровительство

Хорошеньких девиц...

 

Я долго хохотала, когда вычитала эту песенку в "Мастере и Маргарите". Все-таки я чувствую себя одновременно и очень счастливой, и очень несчастной. Ну, а что уж чувствует "его превосходительство" - тайна покрытая мраком.

 

А вообще-то я села за дневник вовсе не для того, чтобы поплакаться, а для того, чтобы рассказать об одной истории, которая на днях с нами приключилась.

 

Мы встречаемся на квартире его друга. Тот живет один, и с утра до 18. 00 у него дома пусто. С двух я учусь. Поэтому единственное возможное время

 

- с утра до двух. Виктор что-то сочиняет на работе, но за то потом задерживается часов до восьми. Странно это, конечно, когда девушка почти ежедневно встречается с мужчиной строго с 9.00 до 13.00, но, в конце концов, ко всему можно привыкнуть. "Секс с утра и до обеда", - определил это как-то Виктор в порыве ернической шутливости, которую я, кстати, не выношу, и добавил, - неплохое название для рок-н-ролла".

 

И вот однажды, когда мы уже собирались - он наводил порядок в комнате (каждый раз мы переворачиваем все вверх тормашками, даже не знаю, как это выходит), а я - подкрашивалась, он сказал мне:

 

- Вик, знаешь, вчера у меня был очень занятный клиент.

 

- Что же в нем особенного?

 

- История, по-моему, очень похожая на нашу. Школьница и ее учитель. Встречаются уже несколько месяцев. И вдруг - она подает заявление в суд, что он силой склонил ее к сожительству. А ей нет и шестнадцати.

 

Я даже краситься перестала. Это ж, выходит, все было как у нас, а потом что-то изменилось, и она устроила такую подлость... Я спросила:

 

- Сколько ему светит?

 

- В самом лучшем случае - от пяти до восьми. Строгача.

 

- За что, интересно, можно так возненавидеть человека, которого ты еще вчера любила?..

 

- В заявлении у нее сказано, что он принуждал ее с самого начала, запугивал, потом - шантажировал.

 

- Ерунда! - сказала я уверенно. - Не захотела бы, ничего бы не было. По себе знаю. Ты должен его защитить. Она - предательница. Прикинь, я бы взяла и подала на тебя в суд. Ты ДОЛЖЕН спасти его. А ее нужно наказать. За подлость.

 

- Я не уверен на сто процентов в том, что все именно так, как ты это себе представляешь. Но защищать своего клиента - мой долг. И мне, пожалуй, удобнее... Нет, не то слово... "Эффективнее", - вот. Я эффективнее буду выполнять свою задачу, если приму за основу твою версию (он иногда достает меня подчеркнутой правильностью своей речи): он - влюбленный взрослый человек, она - легкомысленная обиженная чем-то юная дрянь, которая просто не понимает, какую страшную подлость совершает.

 

Наверное оттого, что он сам сначала сказал, что это "история очень похожая на нашу", меня неприятно кольнуло выражение "обиженная юная дрянь", и я, как бы защищаясь, предположила:

 

- А может ее заставили? Родители, например, когда узнали.

 

- А тебя могли бы заставить?

 

- Ну, а она, например, очень слабохарактерная.

 

- Если уж она такая слабая, что ее могли заставить написать подобное заявление, то и к сожительству ее могли принудить на самом деле.

 

- Это все-таки не одно и то же.

 

- Точно, - усмехнулся он, и мы замолчали на некоторое время. Я докрасилась и, когда мы уже выходили, спросила:

 

- Ну и как же ты все-таки поступишь?

 

- Постараюсь поглубже вникнуть в дело. Буду рад, если твоя точка зрения окажется верной. Тогда мне будет легче работать.

 

- А как ее звать?

 

- Наташа. Наташа Одинцова.

 

- Жалко. Звали бы ее "Люда" или, там, "Зина"....

 

- Это что-то новое, - опять усмехнулся он, - ты считаешь, что Люды и Зины более склонны к разврату и подлости, нежели Наташи?

 

- Нет, конечно. Но все-таки...

 

- Знаешь, что? Я, пожалуй, возьму тебя на процесс. Хочешь?

 

- По-моему, это довольно противно.

 

- Твоя будущая работа.

 

- Это не скоро... Хотя, если учесть, что у них - почти как у нас, мне вообще-то интересно.

 

- Да? - он подозрительно (шутливо) нахмурился, - что-то мне это не очень нравится... - И мы засмеялись вместе. (Не знаю, ясно ли, в чем тут юмор. Но мы-то друг друга с полуслова понимаем. Вышло, будто я тоже собираюсь подать в суд и вот решила набраться опыта.)

 

Подошли к остановке, с которой я всегда сажусь, когда еду от него в универ. На улице - осень. Тепло и печально. Появился троллейбус, и когда я уже двинулась к нему, Виктор задержал меня на секунду за руку и сказал:

 

- Я люблю тебя.

 

- И я тебя, - ответила я.

 

И это правда.

 

 

 

 

ИЗ ДНЕВНИКА ЛЕТОВА

 

С Джино мы как-то сразу не полюбили друг друга. В принципе против летучих мышей я ничего не имею. Но ответное чувство вызвала ярко выраженная его неприязнь ко мне. Собственно, не очень-то мне понятно, и чем я приглянулся его хозяину. Ведь, несмотря на некоторую свою опереточность, он крайне нелюдим и к особому афишированию своей личности не склонен. Я не мог показаться ему близким по убеждениям человеком, это уж точно. Наверное, нет такой темы, в трактовке которой мы не стояли бы с ним на полярных позициях.

 

Мою тягу к нему понять легко: он - экстраординарная личность, уникум и оригинал, общение с коим и изучение коего вряд ли могут наскучить. Я же

 

- самый банальный человечишко, мастер бессловесных ролей, специалист в никчемном предмете. Однако я часто не без гордости замечал, что Годи как будто даже НУЖДАЕТСЯ в моем обществе.

 

Что касается Джино, Годи объяснил мне, что летучая мышь, черный кот и филин - традиционные атрибуты европейского мага. И разъяснил почему: эти животные (и ряд других, в том числе - коты любых других мастей, но - традиция есть традиция) способны служить магу как бы "мониторами". При надобности сознание мага раздваивается и находится одновременно и там, где пребывает он сам, и там, где его двойник-зверушка. Или, если необходимо оперативно управлять телом двойника, переходит в него полностью.

 

Именно летучая мышь привлекла Павла Игнатьевича более всего, во-первых, оттого, что это животное - ночное, во вторых, способное летать (но эти качества характерны и для совы), в третьих же (и это самое главное), обладает ультразвуковым слухом и инфракрасным зрением, которые у человека отсутствуют.

 

Свела же Годи с его будущим перепончатокрылым приятелем слепая случайность. Поначалу он завел себе именно черного кота. Звали того Сидором и служил он хозяину верой и правдой почти год. Был он котом очень талантливым и очень самостоятельным, терпел же тяготу время от времени подчинять свою волю чужой, осознавая в том необходимость: хозяин кормил. Лишь однажды, когда Годи случайно вошел в его сознание в тот момент, когда он занимался соседской серой кошкой, Сидор вознегодовал и, спрыгнув с кошки, оскорбленный бросился куда глаза глядят. Годи потерял его из виду: невероятным напряжением воли кот напрочь блокировал свое сознание от чужого внедрения. Вернулся он так же неожиданно, как и пропал: сам ворвался в разум хозяина - как всегда веселый и жизнерадостный. И об инциденте не вспоминал.

 

А кошка исчезла.

 

Годи подозревал, что Сидор, мучимый ревностью, придушил свою нежную подругу, но проверить сие было невозможно: в сознании Сидора появился небольшой участок, заблокированный напрочь, раз и навсегда. Сидор был поистине талантливым котом.

 

С того момента Годи и Сидор оставались друзьями до самого дня трагической гибели последнего.

 

Случилась она так. Цирковая труппа, в которой тогда еще прозябал Годи (буквально последние деньки) отправилась на гастроли в Крым. Остановившись в третьесортной гостинице и показывая вечерами бездарные фокусы толпе отдыхающих, сам Годи отдыхал душой во время длительных пеших загородных прогулок, начинал которые он в пять утра, а возвращался как раз к началу представления.

 

Натыкаясь на пещеры, коих в горных окрестностях Крыма великое множество, Годи, конечно же, не отказывал себе в удовольствии обследовать их, посылая вперед, как бы на разведку, Сидора, который прекрасно видел в темноте (правда, вовсе не различая цветов), а сам медленно двигался вслед, полагаясь на зрительную память.

 

И вот, в один из таких походов они обнаружили очередной роскошный ход в скалу, и Сидор, не дожидаясь команды, кинулся вперед.

 

Осторожно (и все же стремительно) мчался Сидор по сводчатым каменным переходам. Глядя его глазами, Годи в кромешной тьме продвигался вслед. Вот Сидор обогнул небольшое подземное озерко, вот прополз под толстым сталактитом, но, убедившись, что ход продолжается и понимая, что хозяину не протиснуться в такую узкую щель, вернулся и нашел другой путь. Он пробежал вниз и немного наискось влево по каменным ступеням, отметив, что они производят впечатление искусственных. И тут в ноздри ему ударил отвратительный запах явно биологического происхождения... и все померкло в глазах Годи. Он встал как вкопанный. Телепатическая связь с Сидором прекратилась. Возвращаться или продолжать движение вслепую? Выделить астральное тело и отправить его на разведку? Без специальной инъекции это потребовало бы слишком большого напряжения сил. Но он должен, как минимум, найти кота.

 

Недолго колебавшись, Годи достал из кармана спички и, периодически чиркая ими, двинулся вперед. Он добрался до минуту назад встреченного Сидором озерка. А вот и огромный сталактит с узкой щелью под ним; он обошел его так, как подсказывала ему память и стал спускаться по ступенькам. Чиркнув спичкой в очередной раз, Годи увидел перед собой распростертое тельце своего любимца-Сидора, наполовину накрытое безобразным сморщенным существом. И тут же с удивительной легкостью он вошел в сознание этого существа. (Позже Годи понял, в чем тут дело. Как прирученный дрессировщиком зверь сравнительно легко подчиняется и новому хозяину, так и животное, кому-то уже служившее "монитором", легко принимается за эту роль вновь. Еще позже Годи уяснил, что непосредственно данная особь монитором никогда не была. Но много веков назад некий могущественный маг, имени которого сегодня не вспомнит уже никто, сделал эту способность генетически передаваемой у целого племени, населявшего пещеру, превратив его членов в стражей своих сокровищ.)

 

Первое, что почувствовал Годи, войдя в сознание неведомого существа - приторно-соленый вкус кошачьей крови. Он заставил нетопыря оторваться от лакомства и оглядеться вокруг. И удивительная картина открылась ему: маленькая пещерка была уставлена громоздящимися друг на друге сундуками. Годи видел их окутанными туманным светящимся зеленым ореолом, и он понял, что это - эффект пресловутого инфракрасного зрения.

 

Скомандовав новому слуге подлететь вплотную к самому большому сундуку, он увидел на крышке пространную надпись выполненную на древнеиндийском, начинающуюся фразой: "Прочти, иначе потеряешь все!"

 

Годи не составило труда перевести всю надпись: "Прочти, иначе потеряешь все! О достойнейший сын человека и женщины. Ты первый и последний из смертных добрался до великих моих богатств. Ты можешь владеть ими. Но я, старый человек, хочу, чтобы сокровища мои достались наследнику смышленому и скромному. А посему наложил на них заклятье. Ты должен взять себе ровно столько, сколько необходимо тебе для полного довольства, счастья и благоденствия. Столько или меньше. Если это будет одна монета - ты вынесешь монету, если все мое богатство - вынесешь его все. Но если ты возьмешь хотя бы чуть больше необходимого тебе, все - и то, что ты оставишь, и что будет в твоих руках - все превратится в глиняные черепки. Если же после этого ты вновь попытаешься вернуться сюда, ты погибнешь страшной смертью. Дерзай."

 

Годи открыл сундук и у него захватило дух: такого количества драгоценных камней одновременно - алмазов, рубинов, изумрудов и сапфиров - он не видел никогда. Первым его порывом было - потуже набить самоцветами карманы куртки. Но он тут же остановил себя: что толку в глиняных черепках, если даже их и полные карманы?

 

Он принялся перебирать драгоценности, любуясь мастерством ювелиров древности, украсивших изумительных размеров камни в серебряные, золотые и платиновые узорные оправы.

 

Он понял, что открывать другие сундуки уже не имеет смысла. В то же время он понял, что пользуясь чуждым зрением он никогда не сумеет должным образом оценить то, что попало ему в руки. И все же не восхититься алмазом в кулак величиной, покрытым тонкой платиновой сетью с крупными ячейками, он не мог. И он понял, что будет несчастлив, если ему придется оставить это чудо здесь. А в завещании сказано, что он должен взять столько (или меньше), сколько нужно ему для счастья... Он сунул камень в карман, в другой - горсть других камешков и, прихватив с собой нового, перепончатокрылого, слугу, двинулся к выходу.

 

Выйдя на свет, он с замиранием сердца сунул в карман руку и нащупал гладкую поверхность. Однако, гладкая поверхность может быть и у покрытой глазурью глины. Он вынул из кармана его содержимое и облегченно вздохнул: в руке его, словно смеясь, играл всеми цветами радуги божественной красоты алмаз.

 

Вот и вся история. Годи продал несколько маленьких камешков, приобретя на вырученные деньги средних размеров особняк, что и позволило ему, комфортабельно устроившись, заниматься частной практикой. Нетопыря же он окрестил экзотическим именем "Джино" и стал очень дружен с ним, хотя нет-нет да и вспоминал с сожалением вороного красавца Сидора.

 

На мои просьбы показать гигантский алмаз, Годи ответил, что собирается использовать его в магических целях, а в этом случае ничей взгляд не должен касаться камня до самого дня колдовства.

 

Годи и Джино привязались друг к другу. Я уже говорил, что не раз ощущал привязанность Годи и ко мне. А вот Джино и я друг друга просто-таки возненавидели. "Свойство транзитивности" действует только в математике.

ДНЕВНИК ВИКИ. 28 ОКТЯБРЯ

Сегодня мы впервые серьезно поссорились. Разругались так, что я не знаю, как будем мириться. Все из-за этой Наташи Одинцовой.

 

Виктор взял меня на суд. Длился он больше недели. Я отпросилась с занятий, точнее, Виктор сделал бумагу от своей конторы ("ходатайство" или что-то вроде того), что я участвую в процессе в качестве наблюдателя; а у нас на юрфаке такие вещи уважают.

 

Ну вот. В первый же день определилась со своими симпатиями и антипатиями. Подсудимый - Николай Леонидович Мережко (учитель химии) мне ужасно не понравился. У него большой бритый череп, желтовато-бледная кожа и маленькие черные, как угольки глазки, которые все время как будто бы спят, завернувшись в белесый туман, но иногда бросают то туда, то сюда очень острые недобрые взгляды. Потерпевшая - Наташа Одинцова - особой симпатии тоже поначалу не вызвала, так как была насторожена и натянута, как струна. Но уже к концу первого заседания мне стало ясно, что я - на ее стороне.

 

Она - из тех дурнушек, которые нравятся мужчинам еще больше, чем красавицы. Черты ее лица - совершенно неправильные... Даже не это главное. Главное, она - рыжая, вся - с ног до головы; кожа белая в редких крупных веснушках, которая явно никогда не загорает. Но глаза - большие и зеленые. И неплохая фигура. И просто огромная для пятнадцатилетней девчонки грудь. И она так ходит, что, по-моему, любому нормальному мужчине должно становиться не по себе. Все - как на шарнирах. Я потом узнала, что она занимается бальными танцами.

 

Было заметно, как сильно она волнуется или даже боится. По ее словам выходило, что Мережко не оказывал ей никаких знаков внимания до того самого дня, когда сказал остаться после уроков для разбора выполненной ею лабораторной. Когда они остались вдвоем, она не успела даже насторожиться (хотя и заметила, что он возбужден), как он выглянул в коридор, запер дверь и без всяких разговоров повалил ее на стол. Ей не было больно, так как она уже не была девственницей (короткая любовь с партнером по танцам), но было ужасно противно и страшно. Она пыталась сопротивляться, вырывалась, но не кричала - удерживала мысль о позоре. Но Мережко был значительно сильнее и опытнее ее. И она только плакала и кусала руки, пока он ставил ее то так, то эдак. А потом, одевшись, просто сполоснул ей лицо водой над раковиной, снова выглянул в коридор и сказал: "Можешь идти". После этого он два-три раза в неделю приказывал ей остаться. В первый раз она не послушалась его, но он поймал ее на следующий день в школьном коридоре и сказал, что если она не останется сегодня, обо всем что между ними произошло, будут знать мальчики ее класса. С подробностями. Она понимала, что в огласке не заинтересован прежде всего он сам, но страх был сильнее логики, и она покорилась. А вскоре эта тошнотворная близость стала для нее привычной.

 

Потом она залетела, и Мережко отправил ее на аборт. Родителям она наврала, что поживет у подруги (у той, якобы, уехали домашние, и ей одной - страшно) и легла в больницу. А там, оказалось, работала знакомая матери.

 

Ниточка потянулась, и все выплыло наружу. Тогда-то оскорбленные родители и решили, что она должна подать в суд.

 

Мережко их связи не отрицал. Но его версия выглядела совсем иначе. Он изложил романтическую историю любви пожилого уже человека к юной девушке, которая, к великому изумлению, страху и радости ответила ему взаимностью. Он располагал к себе суд (да, признаться, и меня) тем, что говорил о Наташе только хорошее и лишь однажды упрекнул ее в слабости, в следствии которой она, по его мнению, и поддалась давлению родни, считающей их связь порочной и неестественной. "Но может ли быть любовь порочной?" - обращался он к суду, и последний, не привыкший к подобной лирике на процессе, размякал и даже шмыгал носами. Что и говорить, даже я, при всей моей антипатии к Мережко на этот его риторический вопрос склонна была ответить: "Нет, не может"; иначе, кем я должна считать себя?

 

Наташа не отрицала, что изредка подсудимый делал ей дорогие (по масштабу школьницы) подарки, часто дарил цветы, пару раз выручал ее в каких-то сложных школьных ситуациях, фотографировал (он ведет школьный фотокружок) и дарил потом отличные снимки; короче, был как будто бы не безразличен...

 

Но я не верила! Я видела, он - безжалостный мерзкий паук, она - перепуганная измученная колибри. (Бумага простит мне такие слащавые обороты.) Ну, а подарки... Не исключено, что Мережко предвидел, что когда-нибудь ему, возможно, придется нести ответ, и подарки будут для него чем-то вроде алиби.

 

Каждый день после судебного заседания мы до хрипоты спорили с Виктором о том, кто же все-таки в этом деле прав, а кто - виноват, и какой участи достоин учитель Мережко; кто он - старый развратник и насильник или обманутый влюбленный человек, чье чувство тем более достойно уважения, что рождено оно в сердце далеко не юношеском. В качестве последнего аргумента я заявляла: "Но ты ведь сам помнишь, что я говорила тебе до суда: "Ты должен его защитить", а теперь, когда я посмотрела на них своими глазами, я уверена, что жертва - не он, а она". На это Виктор отвечал: "То что ты изменила свое мнение - довод слабый. Естественно, шестнадцатилетней смазливой девочке легче выглядеть невинной жертвой, чем лысому учителю химии. Но это - обманчивость внешности..."

 

И все-таки он колебался и сам. Колебался до самого конца. Мы не поссорились бы с ним, если бы я знала, что он твердо уверен в невиновности своего подзащитного. Но я знала, что это вовсе не так, потому-то и обозлилась, когда, явно (для меня - явно) лицемеря, он в последний день выступил перед судом с великолепной "от и до" выверенной и страстной речью. Он говорил о поздней, но искренней любви, о легкомысленности юности, о ханжестве семейного круга, и выходило, что Мережко не только ни в чем не виноват, но как раз он-то и обманут жестоко в своих самых лучших чувствах. И звучало это очень, очень убедительно. "Изнасилование? - спрашивал он сам себя и тут же отвечал, - а как же тогда фотографии?.. Или приводил какую-нибудь интимнейшую мелочь из их истории, способную умилить кого угодно. Но самым гадким было то, что почти все мелочи эти он брал из НАШЕЙ истории...

 

- Как ты посмел? - я накинулась на него, когда суд удалился на совещание.

 

- Это мой профессиональный долг, - огрызнулся он.

 

- Защищать подлеца?

 

- Я вовсе не уверен в последнем.

 

- Но ведь ты не уверен и в обратном!

 

- Это не освобождает меня от выполнения своего долга.

 

- Но средства?! Что, все средства хороши?

 

- Да.

 

- В том числе и предательство?

 

- О чем ты?

 

- Ты меня предал, понимаешь? - объяснила я, еле сдерживаясь от того, чтобы не разрыдаться. - И не звони мне, понял? Пока. - И вылетела в коридор.

 

Я живу без него вот уже четвертый день.

 

А сегодня в трамвае мне попался билетик - тринадцать-тринадцать. И я не знаю - то ли он счастливый, то ли наоборот - очень несчастный.

 

 

 

 

ИЗ ДНЕВНИКА ЛЕТОВА

 

Я уже записывал рассказ Годи о трехполой расе. Сегодня днем, приняв и проводив четверых посетителей, он попросил меня объяснить остальным ожидающим, что до завтра приема не будет, и уже через полчаса мы сидели в креслах у камина, и Годи, вороша прутом угли за решеткой, начал сам:

 

- Да, Андрей. При всем многообразии, при всей кажущейся исключительности, в основе своей человеческие судьбы удивительно похожи. Одни и те же ситуации, словно одни и те же цветные стеклышки в калейдоскопе, складываются в узоры, кажущиеся непритязательному взгляду неповторимыми в своем роде. Но - лишь НЕПРИТЯЗАТЕЛЬНОМУ взгляду...

 

- Они действительно неповторимы, - возразил я, - любое разнообразие изначально основывается на однообразии. В конце концов, весь мир состоит из одних и тех же элементарных частиц...

 

- Да я, в общем-то, не против, - согласился он, - я о другом. О том, что жизни и судьбы, в сущности, повторяют друг друга...

 

- Известно, что все грандиозное здание мировой литературы зиждется всего лишь на двенадцати "блуждающих сюжетах"...

 

- Если вы, любезнейший, не прекратите, пытаясь блеснуть своей эрудицией, перебивать меня, - сказал Годи твердо и притворно шутливо (притворно оттого, что, несмотря на уйму прочитанного, Годи оставался великим специалистом лишь в магии и ей подобном, технические же его познания не превышали когда-то пройденный институтский курс, а в гуманитарном плане (искусство, философия, литература) он был и вовсе полным профаном, но ненавидел признавать это), - я тотчас же науськаю на вас Джино.

 

Упомянутое перепончатокрылое висевшее в данный момент вниз головой, уцепившись коготками за люстру, чуть позади и справа от меня, бросило на меня мимолетный, но пронзительный взгляд и издало сосуще-хлюпающий звук.

 

Я предпочел промолчать, а Годи, выждав долгую паузу и удостоверившись, что я готов слушать не перебивая, объяснил собственное раздражение по-своему:

 

- Признаться, я никак не мог четко сформулировать мысль, которую собирался высказать, топтался вокруг да около, а вы еще сбивали меня своими нелепыми замечаниями. Я просто хотел сказать, что все человеческие драмы проистекают от желания каждого жить в комфорте - как физическом, так и моральном.

 

Я было уже открыл рот, чтобы напомнить ему формулу Ницше "миром правят голод, любовь и страх смерти", но, глянув на Джино, удержался и промолчал. А Годи, до конца переждав смену выражений на моем лице, удовлетворенно кивнул и продолжал: - Причем наибольшее количество сочетаний, или, как вы выразились, "сюжетов", порождает именно любовь. - (Выходит, он не просто наблюдал за моим лицом.)

 

Я знал, как долго подбирается он к сути и, почувствовав, что после всей этой болтовни он собирается рассказать что-то интересное, набрался терпения.

 

- Так вот, - сказал он, - там, где у нас - существ двуполых - любовный треугольник, у существ трехполых возникают различные многоугольники - (Помню, он уже говорил это.) - На днях мне вновь случилось побывать на третьей WDL-302, где обитают именно такие существа и познакомиться с изумительным поэтическим произведением. Его-то и хочу я вам поведать.

 

И он поведал. К сожалению, рассказ его длился так долго и звучал так захватывающе, что я почти ничего не запомнил и не смог бы воспроизвести. Но под конец я попросил его продиктовать мне хотя бы название и записал его. Вот оно.

 

"Романтическая баллада о страстной любви небогатого А-полого существа Соин к В-полому существу Мерже, имеющему знатных зажиточных родителей и к неизвестному ему С-полому существу, прелестный красочный портрет коего оно выменяло на рынке за связку цаевых плодов; в то время, как Мерже так же было влюблено в то же С-полое, ибо на портрете было изображено Дезу - дитя городских правителей, с коими родители Мерже были изрядно дружны. Дезу же страстно любило других А- и В-полых, а о Соин, которое является главным персонажем сей баллады, о его существовании и любовях ни Дезу, ни Мерже даже не догадывались, что и привело к гибели всех троих, послужившей горьким назиданием прочим юным А-, В- и С-полым".

 

Впрочем, основной интерес в рассказе вызывали не столько нежные чувства его героев, сколько захватывающие приключения. Что же касается чувств, то вряд ли их сумеет искренне разделить двуполый. Посудите сами, проявила бы интерес к чтению "Тристана и Изольды" или "Ромео и Джульетты", размножающаяся делением разумная амеба, существуй такая на свете? (Кстати, она существует.)

 

 

 

 

ДНЕВНИК ВИКИ. 30 ОКТЯБРЯ

 

Пришла домой с занятий, а мама с радостным интересом сообщила мне: "Тебе кто-то звонил"; ясно, что мужчина, иначе с чего бы она так разволновалась. У меня замерло сердце. Он. Спрашиваю: "Кто?" "Какой-то мальчик. По-моему, довольно взрослый". Бедная мама довольна: наконец-то у ее скромной дочки появился "ухажер"... "И что сказал?" "Что позвонит еще". И вот теперь я стараюсь поменьше выходить из дома, только за молоком в магазин сбегала и все. И от безделья сделала вот эту бессмысленную запись; тоже мне, событие - позвонил!..

 

...А сейчас я уже лежу в постели и записываю то, что произошло потом. Он и правда позвонил снова и сказал, что хочет встретиться со мной. Я спросила: "А это нужно?", он ответил: "Да. Очень". "Ну ладно, сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал безразлично, и нетерпение и радость, которые я испытывала, не окрасили его, - где и когда?" "Так, - сказал он,

 

- сейчас - половина седьмого; можешь через час быть около "Спутника"? (Это

 

- кинотеатр, недалеко от моего дома.) Я ответила, что буду.

 

Немного опоздала, но он не упрекнул меня. Вел себя как ни в чем ни бывало. Заявил:

 

- Мы идем на "Тутси".

 

- Разве мы помирились?

 

- Да. Ты была права. Извини меня. Я и с самого начала это понимал, но не знал как поступить. И мне оставалось только одно - делать свою работу. А ты мне, извини, все капала и капала на мозги, а предложить что-то конструктивное - тоже не могла. Вот я и злился. Но теперь-то я все придумал. После кино расскажу. Давай, бегом, я уже билеты взял, опоздаем.

 

У меня отлегло от сердца. Принципы - принципами, а все-таки наша ссора угнетала меня больше, чем... как бы это лучше выразиться?.. чем причина этой ссоры... нет, чем его лицемерие - вот так будет точнее. Да - его лицемерие на суде. Все-таки это я еще могу пережить, а вот совсем без него... Ну ладно.

 

Мы нахохотались вволю. Хоффман - это класс! Кстати, Инка от него без ума. Была, во всяком случае, пока ее вконец не подкосила влюбленность в Вадика. С ней, правда, мы в последнее время общаемся совсем мало. Ей просто не до меня. А мне не до нее. Но это, вообще-то, не имеет значения. Я уже поняла, что, наверное, подруг у меня не будет. Не умею я любить сразу нескольких человек.

 

Ну вот. А когда мы вышли из кино, он и перешел "к сути вопроса":

 

- Короче, можешь считать меня придурком, но я решил провести следствие.

 

- Как ты это себе представляешь? Если, конечно, у Мережко это не первый случай, тогда еще можно какие-нибудь концы найти. А если - первый? Как ты сейчас-то проверишь, принуждал он ее или не принуждал?..

 

- Правильно. Потому-то я и пойду к одному человеку. Он все точно скажет.

 

- Он что - Бог?

 

- Почти. Он - экстрасенс.

 

- Ой, не верю я в эти дела.

 

- Да я и сам не верю. Но несколько моих клиентов обращались к нему, чтобы выяснить те или иные подробности, которые просто невозможно было выяснить. И он им помог. А потом убеждались: все точно. Правда, это не бесплатно.

 

- Дорого?

 

- Дорого.

 

- А не жалко денег? А ведь может случится, он подтвердит, что ты помог оправдать преступника. То есть, ты же деньги заплатишь, и ты же будешь виноват.

 

- Все это так. Но, думаю, я сумею остаться в выигрыше. Главное - знать правду.

 

- И как ты представляешь себе этот выигрыш?

 

- Престиж. Такими делами как это адвокаты и делают себе имя.

 

- Ну и когда ты идешь? - спросила я (мы к этому моменту разговора уже поравнялись с моим домом).

 

- Завтра. Пойдешь со мной? - Он глянул на меня испытующе. А потом уже попросил: - Пойдем. Интересно, наверное, будет...

 

Ну и я, конечно, согласилась

 

 

 

читать дальше

 

часть 1

часть 2

 

 

 

www.aleksradio.msevm.com          www.aleksradio.narod.ru          aleksradio@mail.ru

Коломна 2006-2009